Чтение онлайн

Находясь в Плимуте в стадии подготовки к прибытию в Палестину, чтобы присоединиться к битве за ее освобождение, первый Иудейский полк был своевременным символом самосознания евреев как народа.

Для Жаботинского это были дни, полные работы. Он много работал в компании по вербовке вместе с полковником Джоном Вуканом, новым главой отдела пропаганды по подготовке агитационных материалов. Разделяя беспокойство Вейцмана в заключительный период переговоров о декларации, он волновался и по поводу медленного темпа мобилизации. Настроение светлело от суеты на вербовочном пункте, от деятельности Комитета помощи Еврейскому легиону, организованного госпожой Вейцман и госпожой Паттерсон. Призыв полковника был встречен с энтузиазмом, к ним присоединились и жены ведущих сионистских деятелей.

Все они, писал Жаботинский, проводили на пункте дни и ночи, готовя и стирая для добровольцев. В своих мемуарах Вера Вейцман с гордостью вспоминает, что была подавальщицей у них в столовой.

Ему доставил удовольствие один из вербовочных успехов. В лондонском госпитале он встретился с Элиэзером Марголиным, лейтенантом Австралийской армии, навестившим в свое время в бараках Габбари беженцев из Палестины. Жаботинский писал о нем: "Семья переселилась туда еще в колонии Реховот. Мальчик выдвинулся и как колонист, и как удалец. "Сидит на коне, как бедуин, и стреляет, как англичанин", — говорили о нем окрестные арабы. После кризиса 90-х годов он уехал в Австралию, долго там скитался, кажется, и пахал, и копал, пока не осел где-то в городе и занялся официальными делами. В то же время он записался в австралийскую территориальную милицию. Когда началась война, он уже был у них поручиком. Несколько месяцев он провел в Египте, потом попал во Францию и там, в траншеях, дослужился до майорского чина и должности помощника батальонного командира. Крупный, широкоплечий человек, молчаливый, солдат с головы до ног, у себя в батальоне и царь, и отец, и брат для своих boys; притом изумительный хозяин и организатор" [414] .

Жаботинский давно считал его кандидатом в командование легионом. Теперь он призвал его подать на перевод. Первой реакцией Марголина был страх перед евреями: "Придется слишком много разговаривать". Но Жаботинский его убедил. Макреди помог ему перевестись в Британскую армию (где платили меньше), и он принял командование как лейтенант-полковник второго батальона легиона: (39-й Королевских стрелков).

Как только была опубликована Декларация Бальфура, Жаботинский связался с Грэхемом, который уже с их первой встречи в Каире в 1914 году был героем длиннейшей серии неутомимых усилий в поддержку дела сионизма. Жаботинский выразил свою признательность за эти усилия. Он описал Грэхема как "старого друга сионистского дела, сделавшего все возможное, помогая доктору Вейцману добиться Декларации Бальфура и мне — Еврейского легиона.

Грэхем в ответ благодарил его за письмо. Он писал: "Я сердечно поздравляю Вас с важным шагом в реализации еврейских чаяний. Дело евреев неразрывно теперь связано с делом союзников и должно победить или пасть вместе с ним. Я надеюсь, что Вам и в дальнейшем будет вверена возможность приложить Вашу жизнь и способности, проявленные в вопросе о Еврейском легионе и подобных этому вопросах" [415] .

Грэхем уже предпринял шаги для предоставления Жаботинскому этой возможности. Но, не желая терять ни минуты по использованию преимуществ, предоставленных просионистской декларацией, он уже 2 ноября созвал совещание с Вайцманом, Соколовым и Аронсоном, прибывшим за несколько дней до этого из Египта.

Как он писал главе иностранного отдела лорду Хардингу, его объектом было "обсудить лучшие пути по использованию с наибольшей политической выгодой новой ситуации, сложившейся по предоставленной Декларации Его Величества о симпатиях к еврейским чаяниям в Палестине. Сами сионистские лидеры готовы действовать и послать представителей в Россию, Америку, Египет и т. п. на работу по просоюзнической и, в частности, пробританской, кампании среди евреев. Чем скорее они начнут это делать, тем лучше".

На этой встрече было решено, что Аронсон, как эксперт по положению в Палестине, поедет в Соединенные Штаты, в то время как Соколов, Членов и Жаботинский немедленно отбудут в Россию, чтобы начать пропаганду.

"У меня нет большой уверенности, — писал Грэхем, — в способностях первых двух джентльменов, хоть они и пользуются в России авторитетом в силу своей позиции. Г-н Жаботинский же, с другой стороны, как раз абсолютно необходим. Он тот энтузиаст, которому формирование Еврейского легиона в Британской армии обязано своим осуществлением, — он провел его в жизнь невзирая на сильную оппозицию. Он занимает выдающееся положение в русской журналистике и пользуется широкой известностью как замечательный оратор" [416] .

Бальфур одобрил этот меморандум и ознакомил с ним членов кабинета. Лорд Хардинг, хоть и сокрушаясь, что "столько времени упущено", выразил надежду, что к весне ситуация в России еще может исправиться. Но было поздно. Никто не подозревал, какой урон нанесет союзникам Октябрьская революция.

Воззвание о помощи, направленное в Лондон 26 ноября британским помощником военного атташе в России генералом Бартером, в этом отношении очень красноречиво.

Он отчаянно искал способы предотвратить заключение сепаратного мира между большевиками и Германией.

"Есть ли возможность у союзников дать какое-либо обещание, что в случае победной войны Палестина будет отдана евреям? Подобное обещание окажет большое влияние здесь, поскольку еврейское влияние велико и тяга к Святой земле и отдельному национальному существованию значительно сильнее, чем даже в Англии" [417] .

Одновременно с этой телеграммой до Англии начали доходить слухи о потрясающем эмоциональном взрыве евреев России в ответ на весть о Декларации Бальфура. Из-за перебоев в средствах сообщения эта новость дошла до них только 29 ноября, и считанные часы спустя 150.000 тысяч евреев выплеснулись на улицы Одессы в грандиозной демонстрации. Будто изливая накопленные столетиями горести, они прошагали к британскому консульству с приветствиями и пением "а-Тиквы" и "Боже, храни короля"!

Аналогичные демонстрации прошли в Петрограде, Москве и других городах.

Сила этого изъявления чувств только посыпала солью раны сионистов и их сторонников в Иностранном отделе. Грэхем сожалеет, что декларация не была принята на четыре месяца раньше, а Хардинг замечает, что это могло бы все изменить.

Мнение было справедливым.

Если бы правительство прислушалось летом к горячим, поистине отчаянным призывам Жаботинского и Вейцмана и поддержало Грэхема, Эмера и других за декларацию, позволявшую поднять флаг союзников в России и в Америке и мобилизовать еврейские силы, ход войны мог бы быть изменен.

Толчок к сепаратному миру во время правления, подверженного влияниям правительства Керенского, был бы ослаблен. Жаботинский отправился бы в Россию и, вооруженный авторитетом британского правительства, сумел бы мобилизовать свой ораторский и политический талант на то, чтобы волны энтузиазма перешли в военное и политическое движение за войну до победы.

Вполне вероятно, что в июле это позволило бы Трумпельдору мобилизовать значительное число еврейских добровольцев для Кавказа или какого-либо другого участка Восточного фронта — до того, как Россию поглотила волна большевистской революции.

Во время тревожного периода, предшествовавшего Декларации Бальфура, Жаботинский испытал и личное потрясение. Анна выехала из России с Эри в сентябре и ехала в Англию через Финляндию, Швецию и Норвегию, путь сам по себе опасный. Получив телеграмму, сообщавшую название корабля, Жаботинский ожидал его прибытия в британский порт. Вместо этого, будучи однажды вечером у Вейцманов, он узнал, что корабль потоплен немцами и пассажиры спасаются в спасательных шлюпках. Сделать нельзя было ничего, разве что сидеть в ожидании новостей.