Чтение онлайн

"В полку я снова, как в Плимуте, чувствую себя чужим", — пишет он. Паттерсон, правда, пытался объяснить важность его присутствия в Палестине и участия в борьбе волонтеров за признание.

"Когда наконец это свершится, — пишет Жаботинский, — я постараюсь перестать блуждать между Каиром и Палестиной. Я возьму отряд палестинцев, буду их инструктором и перестану чувствовать себя в полку туристом".

Паттерсон оказался прав. Из штаба можно было наезжать в Яффу и встречаться с главами волонтерского движения. Ему предстояла ведущая роль в осуществлении их чаяний.

Письма к Анне в тот период отражают настойчивую обеспокоенность и даже чувство вины. В конце концов, у него был выбор. Никто не заставлял его "быть солдатом" вдали от нее. Теперь же он наслаждался, по его словам, легкими временами в армии, тогда как она, находясь в чужом окружении, сносила все трудности и опасности Лондона на военном положении, включая и германские налеты, усугубленные финансовыми затруднениями.

Более того, существовала проблема с семилетним Эри, рожденным с дефектом "заячьей губы". При его рождении в Одессе Жаботинский плакал на груди своей матери: "Аня несчастнейшая из матерей". В четырехмесячном возрасте мальчик перенес операцию, позволившую ему нормально питаться, а восемь месяцев спустя — вторую операцию на нёбе, но лишь с частичным успехом. Его речь осталась гнусавой. Когда он и Анна прибыли в Лондон, известный хирург Л.И. Баррингтон-Уорд предложил немедленно повторить операцию. Расходы оказались недоступны для Жаботинских, и Зэев направил Анну к русским друзьям, проживающим в Лондоне, одолжить 300 фунтов. В гуще этих беспокойств возник очередной раздражитель. Анна написала, что "некоторые из наших друзей" пытались убедить ее в его неверности. "Это очень интересно, — пишет он, — только, пожалуйста, не верь". Его не смущала неизбежная дилемма — знаменитого, необычайно популярного тридцатисемилетнего мужчины, чье общество нравилось женщинам, а их общество ему. Он пишет Анне о теплом приеме семьи Бецалель Яффе в Тель-Авиве, принявшей его как сына, и об их дочери Мире и добавляет: "В Тель-Авиве есть и другие девы, и мои шансы высоки. Как жаль, что я общественный деятель, и весенние прогулки не разрешаются. Кстати, — добавляет он провокационно, — к офицерам это не относится" [448] .

По его предложению Смилянский организовал демонстрацию — массовый сбор волонтеров как раз в Реховоте, поблизости от Генерального штаба. Для волонтеров это стало волнующей минутой. Собралась почти тысяча, многие из Иерусалима, промаршировавшие два дня по нестерпимой жаре. В Палестине не существовало гражданского общественного транспорта, путешествие на лошадях было не по карману молодежи из обнищавшей общины, а для проезда поездом требовалось недостижимое разрешение британских военных властей.

Сионистская комиссия, одной из целей которой было заложить принципы взаимоотношений военных властей и еврейской общины, прибыла за несколько дней до того. Комитет по волонтерам пригласил ее членов принять участие в демонстрации. Никто из них не явился. Как и в Каире, они избегали легион (хоть официально он и был частью армии Его Величества) и теперь в Палестине прислушивались к советам из Генерального штаба" [449] .

Жаботинский надеялся, что сочетание формальной поддержки от Сионистской организации с энтузиазмом волонтеров развеет сомнения Алленби. Узнав в последнюю минуту о решении комиссии не присутствовать, он испытал отчаяние. Вскочив на подвернувшуюся военную машину, он помчался в Генеральный штаб и призвал генерала Клейтона, командующего разведкой и отличавшегося дружественными настроениями к сионизму, прислать на митинг офицера или хотя бы короткое письменное обращение с поощрением.

Не могу. Скажите им устно, что они молодцы и что я надеюсь!

С этим слабым утешением мне и пришлось поехать в Реховот.

Но там оказалось, что съезду никаких внешний ободрений и не нужно: в них самих достаточно было электричества. С громовыми овациями самим себе они снова подтвердили свою волю биться за Палестину. Было даже внесено предложение: тут же выстроиться в колонну и отправиться в Беэр-Яков на личные переговоры с Алленби. Едва мне удалось их отговорить: это с моей стороны было весьма мудро и осторожно, и по сегодняшний день я об этом жалею; уверен теперь, что поход на ставку увенчался бы успехом и ускорил бы начало набора на несколько месяцев.

Тем не менее съезд и без того "перебросился" в штаб-квартиру. Перед самым зданием, где происходило сборище, стояла палатка офицера осведомительной службы; это был капитан, имени которого я так и не узнал. После собрания он меня вызвал к себе в палатку.

— Что это такое?

— Еврейские волонтеры. Генерал Клейтон передал мне для них приветствие.

— Странные люди, — сказал он, — рвутся в армию — здорово живешь, когда их никто не тащит. И еще на четвертый год войны, когда всем нам она давно надоела. Сколько их? Целый час они тут маршировали мимо моей палатки. Тысячи две, или больше?

— Ммм, — ответил я "осторожно", — не успел сосчитать; но много.

— Приличные молодые люди, — сказал он, — и маршируют в ногу. Придется послать доклад.

Так и "дошли" они до ставки, хотя только на бумаге" [450] .

С типичной скромностью Жаботинский не упоминает, что это было его собственное обращение к ним, зажегшее, по воспоминаниям присутствовавших, слушателей на призыв идти к штаб-квартире, от чего он их и отговорил; в письме к жене он довольствуется несколькими легкомысленными замечаниями. "Митинг волонтеров, — пишет он, — очень удался. Тем более что в движении участвует 150 девушек, добивающихся вспомогательных должностей, — и среди них много хорошеньких. Мучительно выдерживать роль дяди в этом положении. Наши солдаты обыкновенно пишут своим женам: "Дражайшая Бэсси, девушки, наши солдаты, здесь очень красивы, но мне-то они к чему?" [451] .

Его непосредственный вклад в волонтерское движение в эти напряженные недели был гораздо больше, чем просто подбадривать добровольцев. Несомненно он привил им философию, поддерживающую его в его собственных испытаниях: не расхолаживаться от неудачи.

"Он нес с собой, — пишет Элиягу Голомб, — опыт еврейского военного начинания, также столкнувшегося сначала с предательством и отказами, он требовал упрямой настойчивости, не поддающейся напору препятствий и разочарований. Его твердость и вера помогали добровольцам сохранять боевой дух и не отчаиваться в долгие месяцы британского неприятия и еврейских сомнений. Жаботинскому удалось поднять настроение у всей добровольческой общины".

Это он навел мосты между волонтерским движением и его многочисленными оппонентами. "Его контакты с ведущими представителями общины, — продолжает Голомб, — и особенно отголоски его политических публичных выступлений привели к перемене в официальном отношении к волонтерскому движению Его приезд и прибытие Сионистской комиссии убедили публику, что судьба сионизма зависит от победы союзников. Движение начало приобретать уважение среди "трезвой" части общины. А-Поэль а-Цаир даже восстановила членство тех, кого ранее исключила из своих рядов.

Оппозиция не иссякла, но теперь не находила выражения в очернении движения и "не один колеблющийся или оппонент присоединился к движению, услышав выступление Жаботинского" [452] .

Надо отметить, что эта запись сделана после смерти Жаботинского, двадцать два года спустя, человеком, бывшим при жизни Жаботинского одним из самых ярых его оппонентов.

Когда Вейцман, встреченный исключительно тепло Алленби и его людьми, нашел невозможным смягчить их сопротивление идее легиона, ему и Жаботинскому стало ясно, что спасти от паралича волонтерское движение может только один человек — Аарон Аронсон.

К Аронсону английское командование прислушивалось. Он внес замечательный вклад в британскую победу в Южной Палестине. Не только бесценная информация, предоставленная англичанам НИЛИ из турецкого тыла, но и влияние его личных познаний и мудрости, проявленные в работе со ставкой Алленби в Египте во время приготовления наступления, и затем помощь его Алленби в разрешении проблемы Газы создали ему огромный престиж в британских правящих кругах. В полной мере и его достижения и героизм, и долг перед ним Британии получили известность только спустя много лет после безвременной смерти Аронсона в 1919 году.