Чтение онлайн

"А портных наших я ценю с каждым днем все больше. Вот один эпизод. Колонисты Ришона прислали нам гостинцев: виноград, фиги, штрудель с миндалем — я подозреваю, что было и вино, но ирландский элемент на верхах батальона, должно быть, решил, что это было бы нездорово для жителей "ничьей полосы". Около второго часа пополудни, когда взвод выспался, сержант раздал им эту роскошь. Живем мы все в одном доме: я с сержантом в верхнем этаже, солдаты — внизу в трех больших комнатах, выходящих во двор. Туркам видна только наша крыша, так что солдаты день проводят во дворе. Играют обычно в карты: хочу надеяться, что не на деньги, — это запрещено. На этот раз они тоже расселись по углам двора, с виноградом, штруделем и засаленными колодами, как вдруг турки начали пушечную симфонию. Хоть это и редко случается днем, но мы привыкли; да и стреляют они всегда куда-то вбок. Я продолжал читать, солдаты играли и беседовали — но через пять минут вошел ко мне сержант и сказал:

— Сэр, это звучит как-то иначе — боюсь, они нащупывают нас.

В самом деле, следующий снаряд разорвался почти в самой деревне. Я высунулся в окно и закричал солдатам: "По комнатам — живо!" Они послушались, хотя совсем не "живо", — очень уж душно в этих арабских пещерах.

Мы ждем. Через каждые пять минут — снаряд, то справа от деревни, то слева. "Наводчики у них неважные," — говорит сержант; он все еще стоит у окна. Вдруг он улыбается и делает мне знак. Я подхожу, выглядываю во двор: четверо из наших лондонцев опять сидят под открытым небом, едят штрудель и тасуют карты; они только выбрали угол, где из моего окна их не сразу заметишь, и говорили шепотом. Один поднял голову и сказал на идише: "офицер". И как раз в эту секунду разрывается граната, теперь уже явно у нас в деревне, не дальше ста шагов от нас. Трое из них подымают головы, но не трогаются с места; но четвертый даже не оглядывается, бьет с размаху какую-то карту и говорит тем специальным тоном, которым "приговаривают" увлеченные игроки: Hob ich in dr'end.

Это могло относиться и к "офицеру", но я предпочитаю думать, что относилось к снаряду.

Я их, конечно, опять разогнал [465] .

Дисциплинирован ли еврейский солдат? Трудный это вопрос! Вот тебе пример. Английские и австралийские солдаты сожгли столько деревьев (к несчастью, и из нашего Герцлевского леса), что был издан приказ, запрещающий рубку деревьев под страхом большого штрафа. Здесь вокруг Абуэйна стоит высокий лес, и нам нужны дрова для готовки. Но нашим солдатам и в голову не приходит рубить лес. Они прекрасно знают, что я не стану расспрашивать, откуда дрова. Наша жизнь "на ничейной стороне" достаточно тяжела.

Но они, горожане, выросли с пониманием, что деревья — общественная собственность, которую лучше не трогать так же, как не разрушают памятник.

Откуда берется для них топливо? Используются двери, окна, или разбирают они крышу какой-нибудь избы и собирают прутья и корни, из которых феллахи делают свои крыши. Но деревья? Боже упаси".

ТОСКА по Анне и мальчику, постоянно находившая выражение в его письмах того периода, вызывали у него ощущение, что он похож на schneider'oв [портных (идиш). — Прим. переводчика] из своего полка, пишущих лишь о своих домашних делах. Он немногословно признается:

"Настроение мое не очень хорошее. По мере роста легиона я становлюсь не нужен по-настоящему, мой интерес в этом предприятии угасает, и я чувствую только скуку и тоску по тебе. Это не лень или недостаток понимания значения практически законченного предприятия, но попросту мне ничего не осталось делать. Для участия в переговорах с кабинет министрами достаточно, может быть, быть рядовым; но для участия в жизни нескольких полков следует быть чуть поболее лейтенанта. Я совершенно бесполезен. Все поздравляют и восхваляют меня — а мне тошно от всего и хочется лишь быть с вами".

В том письме он раскрывает еще один аспект своих взаимоотношений с людьми. Он получил от нее несколько писем, так подействовавших на него, что он "был охвачен героическим духом и схватил и понес ружья двух усталых солдат".

В письмах Жаботинский избегает упоминаний об особых трудностях, ниспосланных из высших инстанций на полк, и о постоянной битве, которую вел Паттерсон против пристрастного отношения начальства и попыток штаб-квартиры подавить национальный характер еврейских частей.

"Особое отношение", с которым отнеслись к полку после того как они выполнили задачу по постройке пулеметных траншей из тяжелого камня прямо напротив турецких укреплений, было характерным. Эту тяжелую работу закончили в рекордный срок и без единого раненого. Паттерсон писал: "При всей этой работе с камнем, на крутом холме, вместе с тяжелым маршем туда и обратно, и пробежками вверх-вниз, быстро изнашивалось обмундирование, становившееся поношенным, рваным и грязным.

Тем не менее, как бы обносившимися и потрепанными ни выглядели мои люди, оказалось невозможным приобрести свежее обмундирование, хоть оно и выдавалось по первому требованию в другие подразделения.

Казалось, некоторым людям (в штаб-квартире) доставляло удовольствие лишать необходимой одежды, рубашек, сапог, носков, шорт и посылать солдат на грязную работу, а потом замечать с ехидством: "Полюбуйтесь на потасканных грязных евреев".

Я отсылал снова и снова срочные послания, протестовал, что мои люди не в состоянии маршировать без наличия обуви, и многие практически раздеты из-за нехватки одежды. Я посылал своего снабженца, лейтенанта Смита, снова и снова в распределительные магазины, пытаясь вырвать необходимую одежду, но все было напрасно! Я повидал бригадира и заявил, что во многих случаях наши солдаты в лохмотьях, обносившиеся и босы, но если он и выступил в наших интересах, это было безрезультатно.

Относись мы к бригаде вместо нашего положения "присоединенного" полка, большинства этих неприятностей не произошло бы, но политика местной ставки было держать нас в положении "кочующих евреев", перебрасываемых из одной бригады в другую, в постоянных обходах, как полевая почта" [466] .

Неожиданно Паттерсона уведомил его бригадир, по всей видимости, посвятивший много времени и воображения способам унизить еврейский полк и его беспокойного командира, что батальону надлежало слиться с двумя батальонами с Вирджинских островов и вместе с 39-м, к тому времени уже прибывшим в Палестину, сформировать новую бригаду. Во главе бригады встанет кто-нибудь, специально произведенный в генералы.

Паттерсон считал своим долгом либо остановить вторую попытку разрушить самоопределение еврейских батальонов, либо подать в отставку. Задача оказалась нелегкой, поскольку искусные меры к выполнению плана уже были предприняты штаб-квартирой. Паттерсон написал резкое письмо непосредственно генералу Алленби, отметив, что приведение этого плана в исполнение повлечет серьезные последствия.

Генерал-адъютант Военного министерства обещал, что еврейские батальоны будут объединены в еврейскую бригаду, и отклонение от этого официально принятого решения может быть воспринято и батальонами, и мировой общественностью как прямое оскорбление еврейства.

"Как бы ни не хотелось мне беспокоить главнокомандующего, я счел своим долгом перед ним, перед людьми под моим командованием, перед самим собой и всем еврейством позаботиться, чтобы еврейскими интересами не пренебрегали беспрепятственно, пока я нахожусь на командном посту. Соответственно, я запросил отмену этого приказа, а в противном случае — освобождения от командования". За этим последовало "исключительно дружественное послание от Алленби, гласившее: "Я понимаю, что объединение еврейских батальонов с полком с Вирджинских островов нежелательно; и я принял решение против этого шага. Я сформирую временную бригаду из двух еврейских батальонов, пока не появится возможность сформировать полноценную еврейскую бригаду. Ее командование будет вверено вам".