Чтение онлайн

Для предводителя добровольцев и для большинства общины его имя

весной 1918 года было ругательным. Аронсон отождествлялся с НИЛИ, а НИЛИ не признавалась официальной общиной с самого зарождения три года назад. Ее не любили, потому что она могла в случае разоблачения навлечь гнев турок на головы всей общины — гнев в дополнение ко всему тому, что община уже на себе испытывала.

Многих отталкивала и идея, что евреи служат "шпионами", это считалось презираемым занятием. Они не были готовы к тому, что для еврейского будущего поражение Турции было необходимо или что ее поражение было вполне вероятно, и уж конечно, обедневшая еврейская община может что-либо сделать для приближения ее поражение.

НИЛИ для них была бесплодной, опасной и аморальной авантюрой. Более того, еще не прошло и полугода с момента раскрытия НИЛИ и периода пыток и террора, за этим последовавших.

Раскрытие уникальной популярности Аронсона, его близкие отношения с британским военным командованием вызвали удивление и недоумение общинных деятелей и особенно активистов рабочего движения. Это не повлияло на превалирующее предубеждение и силу неприятия Аронсона и всех его усилий.

Жаботинский взялся за преодоление этого всепоглощающего неприятия. С бесконечным тактом и терпением он старался убедить руководство волонтеров обратиться к Аронсону за содействием перед британским командованием. Аронсон, осознававший свое потенциальное влияние, но все еще оплакивавший свою ставшую жертвой сестру, страдания своего отца и своих соратников, павших от руки турецких властей, дал Жаботинскому понять, что готов постараться, но только если лидеры волонтеров обратятся непосредственно к нему.

После длительных переговоров Жаботинскому удалось убедить и Голомба, и Госа, и Свердлова, что в Аронсоне единственная надежда и что интересы нации требуют пренебречь всеми остальными соображениями. Их коллега Смилянский так и не изменил своей позиции, возражая против, по его мнению, "сотрудничества с дьяволом". Аронсон кратко замечает в дневнике: "Голомб и Гос из комитета по легиону пришли узнать, когда я могу встретиться с их комитетом в полном составе. Они, по-видимому, под влиянием Жабо решили сделать первый шаг" [453] .

Встреча состоялась на следующее утро; Аронсон не стал терять времени, выполняя свою миссию. В тот же день он объяснил полковнику из штаб-квартиры Уиндаму Дидсу политическое и пропагандистское значение мобилизации палестинских евреев; Дидс представил меморандум Алленби.

Спустя три недели Алленби сообщил о перемене своей позиции в Лондон — и призывная кампания началась.

Официальная поддержка волонтерского движения вызвала немедленный прилив энтузиазма, равного которому, как писал Жаботинский и признавали противники, "Палестина не знала ни до того, ни после".

Самого его наполнило ощущение чуда. Он писал об этом: "Жителю многолюдных городов трудно будет понять, как воспринял это крохотный народ еврейской Палестины. Всего их было тысяч пятьдесят. Когда вдруг

повеет великий дух над малой общиной, получаются иногда последствия, недалекие от чуда; в этом, может быть, разгадка тайны Афин и того непостижимого столетия, которое породило и Перикла, и Сократа, и Софокла — в городишке с тридцатью тысячами свободных граждан. Я, конечно, не приравниваю ни талантов, ни значения, но по сумме чистого идеализма Палестина в те дни могла поспорить с каким угодно примером. В конце концов, там сосредоточился отбор из двух эпох сионистского движения, до Герцля и после Герцля" [454] .

Более того, в сложившихся исторических условиях у него были основания сравнивать дух ишува в Палестине с борьбой греков за независимость в девятнадцатом веке. За этим исключением, пишет он, "история мало знает других страниц, где бы тесно переплелись, и в такой полной мере, далекая древность, величие воспоминаний, глубина падения и горя, и такой полет надежды" [455] .

Дипломатическое вмешательство Аронсона было не последним вкладом Жаботинского в волонтерское движение. Когда начался набор, он находился на фронте, со своей частью в горах Самарии, но был приглашен выступить на митингах в Иерусалиме, где, по убеждению Паттерсона, результаты набора оказались неудовлетворительными. Эффект выступлений Жаботинского передан в воспоминаниях одного из присутствовавших, Д.Л. Неймана:

"Присутствовавшие очарованы чистейшим ивритом, вдумчивым стилем и бодрящими словами. Значение "странной идеи" вырисовывается все яснее. Из ясности вырастает понимание, из понимания — разгорается возбуждение, из возбуждения страсть — так Иерусалим впервые познакомился с Жаботинским" [456] . Он же пишет о своих выступлениях как излишних, его впечатляет "незабываемый феномен" духа, с которым он сталкивается.

"Там ко мне приходили старые и молодые матери, сефардки и ашкеназийки, жаловаться, что медицинская комиссия "осрамила", т. е. забраковала, их сыновей. Лейтмотив этих жалоб звучал так: "Стыдно глаза на улицу показать". Больной еврей, по виду родной брат Мафусаила, пришел протестовать, что ему не дали одурачить доктора: он сказал, что ему 40 лет, — "но врач оказался антисемитом". С аналогичными жалобами приходили мальчики явно пятнадцатилетние. Скептики шептали мне на ухо, что многих гонит нужда; может быть, — но они все помнили битву под Газой и знали, на что идут. А мне говорили, что иерусалимская картина еще была ничто в сравнении с тем "коллективным помешательством", которое охватило в те дни Яффу и колонии, особенно рабочую молодежь" [457] .

И полковник Паттерсон, и майор Радклиф Соломон, офицер-медик тридцать девятого полка, отметили этот феномен по прибытии добровольцев в Египет на учения — молодежи, начислившей себе где три, где четыре года, и стариков, убавивших двадцать.

По прибытии в Иерусалим Жаботинский был приглашен майором Джеймсом Ротшильдом, назначенным Паттерсоном главой кампании по набору, обратиться к добровольцам в Яффе перед его возвращением на фронт. Здесь он встретился с новыми друзьями, верхушкой волонтерского движения, и со старыми — из Англии, "проведшими с нами самые горькие дни одиночества и разочарований: инженером Аршавским с нашивками капрала, Гарри Фирстом в одежде рядового; и, наконец, самыми "старыми" из всех, товарищами моими по Габбари и Трумпельдора по Галлиполи: сержантом Ниселем Розенбергом, волжскими герами, грузинскими "швили". Все они собрались во дворе женской школы. Вокруг была вся Яффа с Тель-Авивом, стар и млад, все разодетые в свои убогие праздничные наряды, девушки с цветами в волосах, многие с флажками; офицеры английские, офицеры итальянские из отряда, стоявшего в Тель-Авиве, и зрители-арабы, очевидно в таком же хорошем настроении, как и мы" [458] .

Он дал волонтерам совет, который посчитал далеко не излишним:

" — Друзья, учить вас храбрости незачем. Но не это главное. В жизни солдата страшнее всего не опасность, а две другие стороны армейской жизни: скука и грубость. С опасностью встречаешься раз в месяц; но в промежутке между двумя атаками нужно несколько недель просидеть в траншеях или в тылу, проделывая нудные, надоевшие поденные работы, в которых нет ни соли, ни перцу, и при этом сержант, хотя бы из вашей собственной среды, будет еще обзывать вас bloody fools или эквивалентом этого титула по-еврейски. Научитесь и это выносить. Лучший солдат не тот, кто лучше стреляет — лучший тот, кто больше в силах вынести. Более того, когда английский унтер ругается, не считайте его хамом. Англичане сегодня наши партнеры в войне, в деле, которое они называют "игра". Для нас это не игра, у нас философия жизни другая, но и в их философии есть своя красота. В игре человек всегда и честнее, и терпеливее, чем в жизни. Купец может обсчитать покупателя и глазом не моргнет — но за картами он счел бы позором передернуть, ибо если не в жизни, то хоть в игре хочется человеку прожить час без страха и упрека. Помните, в детстве мы играли "на щелчок по носу": кто проиграл, принимал покорно свой щелчок — попробовал бы тот же мальчик щелкнуть вас по носу в действительной жизни! Так смотрит на жизнь англичанин: все в ней игра, а война в особенности. Капрал ругается? Да ведь это просто щелчок по носу, это в правилах игры, сердиться не полагается. Грязно в траншее? Это просто плохая карта попалась в игре, потерпи до следующей раздачи. Пуля, граната, рана и смерть — все это части игры. Вообще я в их философию мало верю, но для войны она хороша. Играйте по правилам, не считая ни щелчков, ни битых карт!" [459] .

Так Жаботинский, оказавшийся в ситуации выбора темы для обращения к группе, верной сионизму, не стал растрачивать этот случай на рассуждения о сионизме. В тот момент самым патриотичным из них и интеллектуально самым избранным требовалось некое здравое напутствие, основанное на его собственном опыте, о повседневных и обманчиво мелких проблемах выживания и армейских условий.

И действительно, во всех его контактах с руководством волонтеров для него было естественным принимать их патриотизм, их преданность земле и этике труда как данность. Он видел в них коллег, работающих вместе с ним на преодолении немедленных препятствий, задерживающих или осложняющих воплощение их общих чаяний. Это, видимо, не оценили некоторые предводители рабочего движения, впервые оказавшиеся в военной форме. Они были в стране элитой. Они остро осознавали свое особое положение и ждали, что Жаботинский выразит им за это свою признательность. Рахель Янаит утверждала, что Жаботинскому было все равно, кто войдет в состав полка, лишь бы состоялся набор. "Мы же, с нашей стороны, искали идеалистов, и палестинские волонтеры были сливками движения". Берл Кацнельсон даже выразил мнение, что Жаботинский предпочитает палестинцам лондонских рекрутов.

Обвинения эти появились значительно позднее, когда Кацнельсон, Янаит и другие фигуры в рабочем движении превратились в ярых оппонентов политических идей Жаботинского [460] . То же самое отражено в наследии Голомба двадцать два года спустя после смерти Жаботинского. Он обвинил Жаботинского в "отсутствии сопереживания с волонтерами" [461] .

В контексте событий и проблем 1918 года эти мнения весьма наивны. Никто не ценил добровольцев больше, чем Жаботинский, или был более щедр на похвалы.