Чтение онлайн

Онъ былъ не старъ и собой пріятенъ, съ круглою и короткою рыжею бородой. Сидлъ на лошади прекрасно и свободно; платье на немъ было модное, короткое, легкое не по времени, какъ у человка, который не боится весенняго холода. Сапоги высокіе со шпорами изъ лакированной кожи были въ грязи. На голов была у него низкая и круглая шляпа изъ твердаго чернаго войлока, какія только что начинали тогда носить.

Привтствуя насъ весело, онъ приложилъ къ полямъ шляпы длинный бичъ свой, намотанный на красивую рукоятку.

— Кто это? — крикнулъ не стсняясь тому сувари вослдъ нашъ Гуссейнъ.

Но европеецъ, не давъ времени отвтить, самъ обратился къ намъ весело и съ улыбкой закричалъ, поднимая прямо кверху бичъ: «Биръ Инглезъ! Айда! Добрый часъ!» И они скрылись быстро со стукомъ и молодецкимъ звономъ подковъ за поворотомъ дороги къ Янин, черезъ небольшое ущелье.

Это былъ новый англійскій консулъ, который халъ въ Янину на смну оригинальному старику Корбетъ де-Леси.

Хочу я изобразить теб, мой молодой другъ, пріздъ мой на родину въ Загоры… Хочу и колеблюсь не отъ бдности, а отъ полноты моихъ чувствъ! Я два раза садился за эту тетрадь и два раза оставлялъ ее. Мн казалось невозможнымъ заставить тебя чувствовать то, что я тогда чувствовалъ самъ… А иначе зачмъ писать, если я не въ силахъ заставить тебя пролить слезу радости и вздохнуть съ тою глубиной и сладостью, съ которою вздыхаетъ смертный человкъ, «пришлецъ и пресельникъ» этой земли, въ т рдкія и драгоцнныя минуты, когда душа его полна невиннымъ, кроткимъ и мгновеннымъ счастіемъ…

Я хочу, чтобы ты не только понялъ, я хочу, чтобы ты помнилъ и любилъ, я хочу, чтобы ты видлъ все умственными очами издали такъ же ясно и картинно, какъ я вижу и теперь все это прошлое!

Я желаю, чтобы ты помнилъ безпрестанно, какъ помню я, что село Джудила стоитъ на правой рук въ сторон, когда дешь къ намъ во Франгадесъ, что высокіе обелиски его тополей видны издали; хочу, чтобы ты помнилъ не меньше моего, что въ этомъ сел Джудила окно какого-то домика посылало мн прощальный свтъ, блистая на раннемъ закат, когда около года тому назадъ мы покидали съ отцомъ родные Загоры…

Я хочу, чтобы ты не забывалъ ни на мигъ ту для меня столь милую подробность, что крыши домовъ въ Загорахъ не изъ красныхъ черепицъ съ полосками благо цемента, а вс изъ плитокъ млового камня, благо и чистаго, когда он новыя; я хотлъ бы, чтобы ты могъ вообразить себ хоть сколько-нибудь отлогія, округленныя высоты вокругъ «пустыннаго Франгадесъ»… И колокольню нашу, огромную шестиугольную изъ темнаго камня башню, на которой, безъ страха турокъ, звонятъ колокола… И платанъ у церкви съ необъятною снью, съ величавымъ шелестомъ, съ журчаніемъ прозрачнаго и холоднаго ключа у могучихъ корней его. И церковь нашу, безъ купола, правда, безъ главы, безъ вншнихъ украшеній, но обширную, богатую, пеструю и сіяющую позолотой внутри и пурпуровою краской деревяннаго рзного потолка.

Я бы желалъ даже, чтобы ты могъ изъ Аинъ видть, какъ я вижу отсюда съ Дуная, какими именно узорами идутъ за селомъ узкія тропочки, протоптанныя пастухами и козами по мягкому желтому склону безлсной горы. И этихъ козъ и черныхъ козлятокъ ихъ, взлетающихъ, играя на втки деревьевъ… И дубки, прунари, съ колючими листьями и крупными жолудями, которые растутъ на крошечномъ холмик позади села, около пустыннаго маленькаго параклиса Божьей Матери Широчайшей Небесъ, возобновленнаго и украшеннаго благочестивымъ и добрымъ отцомъ моимъ на трудовыя деньги. Я бы желалъ даже, чтобы ты зналъ, который прунари побольше и который поменьше. (Я вдь помню даже, сколько ихъ, и какого цвта мохъ на нихъ, и гд онъ именно.) Но разв это возможно? Разв можно теб, по словамъ моимъ, вообразить эту картину во всей ея полнот, отъ сіяющаго лазурнаго весенняго неба, до розоваго, милаго цвточка, который только что смиренно расцвлъ, ненаглядный мой загорскій цвточекъ, у старой каменной стнки въ углу!..

Нтъ! Передать перомъ и словомъ подобную картину, живущую въ бездонныхъ, непостижимыхъ ндрахъ души, не можетъ человкъ человку. Ты легче поймешь со всею силой симпатіи глубокія и священныя чувства мои, чмъ вообразишь себ именно т самые предметы, при вид которыхъ кипли въ юномъ сердц моемъ эти чувства.

И черные глаза Зельхи, и Благовъ, и паша, и роскошный консульскій домъ, и архонты, и турки, и почести, карьера, деньги, и лукавство, и грхи мои, и безумства Коэвино, и дурныя правила пріятнаго Бранковича, и окровавленное лицо мужественнаго Ильи, и кроткій, умиротворяющій призывъ церковный: «Иже въ девятый часъ насъ ради плотію смерть вкусивый», — все, все это было мною внезапно забыто, когда я тихо вступалъ веселымъ этимъ полуднемъ на каменныя плиты родного двора!

Все, все было забыто…

Я вошелъ: на двор не было видно никого; было такъ тихо, что я слышалъ только звонкое журчаніе фонтана за нашимъ домомъ въ переулк.

Мать моя была въ гостяхъ, Елена въ кухн, бабушка Евгенко Стилова и Константинъ, севастопольскій воинъ, трудились въ саду.

Я вошелъ въ пустой домъ и отворилъ тихонько дверь въ ту небольшую пріемную съ двумя низкими и широкими красными софами по двумъ сторонамъ большого очага, о которой я писалъ теб еще въ начал моей повсти.

Я увидалъ эту столь любимую еще въ раннемъ дтств моемъ, комнату, въ которой я слышалъ столько вечернихъ разсказовъ у зажженнаго зимой очага, въ которой я засыпалъ на колняхъ у матери или въ объятіяхъ отца.

Я увидалъ вс три окна, большія и свтлыя, торжественно и празднично озаренныя солнцемъ, и полосы солнца этого на стнахъ и диван. Увидалъ въ блой стн шкапчикъ съ зелеными и фіолетовыми треугольниками на дверцахъ и услыхалъ сильный запахъ прошлогодней айвы, которая рядышкомъ, рядышкомъ стояла вокругъ всей комнаты на зеленой узенькой полочк, изогнутой къ угламъ на двухъ концахъ своихъ по обычаю…

На очаг тллъ, догорая и чуть вспыхивая, одинъ огромный обрубокъ пня.

На диван лежалъ забытый матерью чулокъ со спицами.

Около чулка кошечка съ желтыми глазами и съ обрубленнымъ хвостомъ (которую я оставилъ еще крошечнымъ котенкомъ) проснулась и приподнялась на лапкахъ спросонья, высоко, высоко изгибая спину, и смотрла на меня пристально.

Я постоялъ, поглядлъ и, вдругъ припавъ къ каменному краю очага, началъ плакать громко и цловать его.

Такъ застала меня служанка Елена и съ громкимъ крикомъ радости кинулась звать мать и бабушку.

Почти годъ!

Ты самъ хоть и моложе меня, но уже давно не безбородый юноша. Поэтому ты знаешь по опыту значеніе одного года въ подобный возрастъ жизни нашей…

Это вкъ!

И какой годъ? Вспомни!..

Что я видлъ съ тхъ поръ, какъ прощался на послднемъ подъем предъ спускомъ въ долину Янины съ тмъ вечернимъ лучомъ въ окнахъ загорскаго села?.. Что я видлъ? Что я слышалъ? Что я чувствовалъ! И сколько сдлалъ! Сколькому научился! Какихъ плодовъ познанія добра и познанія зла вкусилъ я съ тхъ поръ въ этой Янин, которая для Благова или Бранковича могла казаться столь же мирною и тихою и не страшною, какъ то озеро, у береговъ котораго она такъ красиво построена, а для меня разв Янина эта была озеро?.. Но не была ли она опаснымъ и глубокимъ «моремъ житейскимъ» для моихъ еще слабыхъ силъ, для меня, еще столь неопытнаго пловца?..