Чтение онлайн

Я обратилъ особенное вниманіе на слдующія слова моего родителя: «Господина консула теб совсмъ не слдуетъ безпокоить этимъ дломъ; это дло частное наше. Его превосходительство и безъ того обремененъ высшими заботами, а ты турецкій подданный, и сходи къ Сабри-бею въ паша-капуси и отнеси ему мое прилагаемое письмецо, въ коемъ я его горячо прошу о помощи намъ противъ этихъ хитрыхъ сельчанъ. Онъ теб дастъ жандармовъ. А мн деньги очень нужны, ты самъ это понимать уже можешь, и торговые обороты мои теб уже давно понятны и отчасти извстны. Теперь имю значительный заказъ изъ Константинополя зернистой русской икры чрезъ дунайскихъ липованъ получить, и въ сроки деньги необходимы. А если встртишь какія препятствія, самъ пойми. Ты ужъ не дитя безсмысленное, а скоро ужъ мужъ будешь. Не теряйся и не посрамись. Наука необходима, но неизбжна для тебя и практическая жизнь. Глаза мои то лучше, то хуже опять, и недавно произошло такое расширеніе лваго зрачка, что я думалъ совершенно потерять зрніе въ лвомъ глаз. Однако пока многомилостивый Господь, не по грхамъ воздавая, избавилъ меня. А если буду кривой — это еще хорошо; будучи же на оба глаза незрячимъ, какъ я прокормлю семью и защищу ее отъ грабителей да и отъ защитниковъ турецкихъ, которые дороже обходятся самихъ враговъ. Петраки-бей требуетъ небывалый долгъ, а сельчане дйствительнаго долга мн не платятъ, и въ Тульч и здсь въ Стамбул безъ рюшвета 117 очень трудно. И все состояніе наше не прочно. Ты долженъ также знать, что я и самъ въ Янин долженъ около 20.000 піастровъ и прекрасный домъ твоей матери въ Янин, въ которомъ теперь живетъ г. Леси, можетъ быть попущеніемъ Божіимъ вынуждены будемъ продать; ибо я не хочу стать неоплатнымъ банкротомъ и безчестнымъ человкомъ предъ лицомъ людей. Все это я желалъ сообщить теб, чтобы ты зналъ и былъ разуменъ, дитя мое бдное… Увы! что длать, сынъ мой. Мое положеніе въ твои годы было много хуже твоего и трудне. Ты обитаешь въ дом россійскаго императорскаго агента на аджемскихъ келимахъ 118 , и дтство свое и первую юность провелъ подобно архонтскому дтищу. Я же въ твои года тяжкія ноши носилъ, какъ простой хамалъ, ситцы и сукна изъ лавочки хозяина по домамъ, и, какъ сирота одинокій, перенесъ много и презрнія и побоевъ. Однажды очень сильно меня по щекамъ прибили на улиц турецкіе молодцы безъ причины и повода, а лишь изъ глумленія одного надъ христіанствомъ, — и я даже защищаться не могъ, ибо на спин у меня было множество товара, подъ которымъ я, при палящемъ зно полудня, согбенный шелъ въ гору, обливаясь потомъ. Не такъ начинаешь ты животъ свой… И ты это разсуди все не какъ мальчишка, а какъ мужъ. Многіе наши загорцы въ девятнадцать лтъ уже сами супругами и отцами становятся».

Оканчивая это длинное письмо, отецъ еще разъ повторялъ: «А г. консула, какъ я говорю, этимъ дломъ по сбору денегъ съ сельчанъ ты не тревожь напрасно; не обременяй его, который такъ намъ благодтельствуетъ, что и въ домъ свой тебя удостоилъ какъ младшаго брата допустить! Сабри-бей все сдлаетъ».

Письмо это меня и обрадовало, и тронуло глубоко, и испугало, и превознесло… Отецъ скоро будетъ! радость… Какъ его обижали еще смолоду люди, какъ его потнаго и согбеннаго подъ ношей негодяи турки били по лицу — жалко! Состояніе наше непрочно, и я долженъ помнить, что завтра, завтра отецъ несчастный ослпнетъ, и я… я… мальчишка долженъ буду немедленно захватить въ руки кормило нашего уже надломленнаго судна и управлять имъ въ страшныхъ и тяжкихъ пучинахъ житейскаго океана… Это очень страшно!!.. Очень страшно…

А гордость моя была польщена и порученіемъ собрать деньги, и тмъ, что отецъ уже считалъ меня почти мужемъ и писалъ мн такъ дружески и такъ доврительно…

Подъ вліяніемъ всхъ этихъ чувствъ я воспрянулъ какъ львенокъ и далъ себ слово собрать деньги съ лукавыхъ селянъ и доставить ихъ страдальцу родителю моему раньше, чмъ онъ, бдненькій, ожидаетъ…

Мужество! мужество! Одиссей!.. Умъ и энергія! Пусть Несториди не скажетъ больше никогда обо мн: «Ну, какой Одиссей купецъ!.. Купецъ долженъ быть умный, мошенникъ, молодецъ… А ты учитель какой-то…» Покажу я теб учителя!

Благову не говорить? Но его и нтъ въ город; достаточно будетъ сказать г. Вроссо.

Увидимъ…

Теперь бгу къ Сабри-бею…

Все покидаю! Книги, тетрадки закрыты… Забытъ образъ черноглазой цыганочки моей… благоуханіе развращенной, но милой «горькой травочки» сердечной моей… далеко! далеко улетло, разсялось суровою и благодушною, серьезною и честною рчью любимаго отца…

Бгу къ Сабри-бею… бгу…

Къ тому же… быть можетъ… и узнаю какъ-нибудь… ну… какъ-нибудь… какъ придется, — не прогнвался ли на меня паша за то, что я еще тогда, прежде карнавала, хотя мигъ пытался сть бокомъ при немъ, или за то, что не могъ сть… и убжалъ какъ дикій человкъ изъ-за просвщенной трапезы… Дьяволъ самъ разберетъ вс эти трудности и хитросплетенія человчества… А разбирать, однако, очень необходимо и даже неизбжно!.. Вотъ беласъ 119 гд!

Прихожу въ Порту. Вхожу въ т большія, холодныя сни, гд ждутъ всегда просители; гд стоятъ у дверей стражи и жандармы; чрезъ которыя изъ однхъ завшанныхъ теплою занавской дверей въ разныя другія двери, тоже завшанныя, перебгаютъ посланцы, проходятъ чиновники туда и сюда, возбуждая всегда движеніе въ толп, большее или меньшее, смотря по званію и сил проходящаго…

Вхожу и вижу разныхъ людей съ бумагами въ рук и безъ бумагъ, кто сидитъ на полу, кто на ступенькахъ лстницы, кто стоитъ у стны. Нкоторые воины и стражи сидятъ на скамеечкахъ. Ходитъ продавецъ бубликовъ съ лоткомъ для проголодавшихся людей; кафеджи готовъ подать кофе (за деньги) кому угодно…

Смотрю, кому бы сказать, что я къ Сабри-бею, чтобы послушался и скоре доложилъ. Къ счастію, вижу, сидитъ тотъ самый серьезный, тихій, но твердый турокъ, который почти годъ тому назадъ, когда я еще былъ несравненно глупе и необразованне, защитилъ меня отъ бшеной Гайдуши, тотъ самый благодтельный воинъ, который вынудилъ меня благословить хоть на мгновенье позорное иго иноврныхъ…

Его звали Гуссейнъ-ага…

Я немножко сроблъ, подходя къ нему, потому что толстые и длинные усы его стояли и въ бока и впередъ довольно грозно, но укрпился духомъ и сказалъ ему искательно:

— Гуссейнъ-ага мой… Благоволите доложить… Сабри-бею, что я имю до него весьма нужное дло. Я сынъ русскаго драгомана Полихроніадеса…

Гуссеннъ-ага все равнодушно и мрачно спросилъ:

— Сабри-бей?..

Я говорю: «Да-съ… Гуссейнъ-ага мой… Ваше благородіе… потрудитесь…»

Гуссейнъ-ага всталъ не спша (онъ прежде почти презрительно оглядлъ меня съ головы до ногъ), приподнялъ занавску на одной изъ дверей, и я слышалъ, какъ онъ, просунувъ голову туда, сказалъ грубымъ голосомъ:

— Йоргаки-Поликроноса мальчикъ желаетъ притти. Слово иметъ сказать… Можно…

И, обернувшись опятъ назадъ, Гуссейнъ-ага сказалъ мн:

— Иди!

Я вошелъ.

Сабри-бей провожалъ въ эту минуту къ дверямъ одного пожилого, очень худого и какъ будто сердитаго турка въ зеленой чалм и синей очень опрятной одежд…

Я слышалъ конецъ ихъ разговора: «Такъ это невозможно?» спрашивалъ сердитый турокъ, какъ бы сдерживая гнвъ. Сабри-бей вжливо, тонко, искательно отвчалъ ему:

— Невозможно, эффенди мой, это никакъ невозможно. Теперь совсмъ другіе порядки… Я очень радъ бы былъ услужить вамъ, но въ изгнаніе нельзя человка за два слова послать…

— Невозможно! — повторилъ турокъ мрачно (казалось, что ему большого труда стоило не изругать, не проклясть, не избить Сабри-бея). — Намъ невозможно, а гяурамъ судитамъ 120 все возможно…

— Это не наше дло, эффенди мой; на это есть трактаты съ иностранными девлетами… — съ улыбкой ничмъ непобдимой дипломатіи возразилъ Сабри.

— Эй в’аллахъ! — сказалъ эффенди уходя и кланяясь.

Онъ направился къ двери и, проходя мимо меня, взглянулъ на меня такъ грозно, что я не зналъ куда скрыться. Но это впечатлніе тотчасъ же исчезло, когда я остался одинъ съ ласковымъ Сабри.

Онъ посадилъ меня около себя съ улыбкой; распечаталъ письмо отца тоже съ улыбкой; съ улыбкой взглядывалъ чрезъ письмо на меня; читая, пріятно качалъ головой, повторяя: «пекъ эи! пекъ эи!» Потомъ задумался… Потомъ, когда въ конц письма дошелъ до того мста, гд ему иносказательно общалъ отецъ деньги по окончаніи дла, сдлался серьезенъ и старался скрыть сладкое волненіе, которое овладло имъ… И даже слегка вздохнулъ, когда, сложивъ письмо и обратясь ко мн, сказалъ:

— Я очень люблю вашего отца! Очень умный и добрый человкъ… Пекъ эи адамъ! Пекъ vertueux, honorable!.. И для компаніи самый пріятный человкъ, и въ длахъ очень умный… Я очень жалю, что онъ лишился должности русскаго драгомана. Г. Благовъ прекрасный молодой человкъ, высокой образованности, но онъ немного горячъ, и другіе люди имютъ на него вредное для длъ вліяніе…

Потомъ помолчавъ Сабри-бей сталъ вглядываться, все съ улыбкой же и не выпуская моей руки, въ мою новую европейскую одежду и смясь воскликнулъ:

— Теперь вы европеецъ! И прекрасно! Вы очень хорошо сдлали, что одлись такъ. При положеніи вашего отца и живя въ русскомъ консульств вамъ неприлично быть одтымъ какъ бизирьянъ 121 съ базара. Вдь я правду говорю? — спросилъ онъ вкрадчиво и провелъ слегка своими тонкими пальцами по моей щек.