Чтение онлайн

— Айда! айда! — сказалъ и ему Гуссейнъ-ага, дотрогиваясь до его плеча…

Но этотъ смлый человкъ дернулъ плечомъ и, отстраняя грубо Гуссейна рукой, воскликнулъ:

— Что жъ! э! вяжите! ведите въ тюрьму! Пытайте!.. Яйца горячія подъ мышку кладите!.. Уголья горячіе на голову кладите… Мы собаки… дло старое…

Но Изетъ-ага въ эту минуту кинулся на него и началъ бить его кулакомъ въ лицо.

Гуссейнъ обнажилъ саблю и кинулся тоже къ нему.

Кровь потекла у Ильи изъ носа и зубовъ по большимъ усамъ его.

Старики кинулись между Ильей и Изетомъ, умоляя Илью не поднимать рукъ на царскаго человка, не защищаться, и Изетъ-агу, умоляя смиренно простить и оставить его.

— Не бей, не бей… не бей, ага нашъ, не бей, — говорили старики. — Оставь его — мы соберемъ деньги… сейчасъ…

— Скорй! Сейчасъ! — закричалъ сердитый Изетъ, который вмшался поздно, но кончилъ все скоре мрачнаго, но, видно, боле добраго и осторожнаго Гуссейна.

Я былъ и смущенъ, и радъ, и испуганъ.

Толпа расходилась; Илья уходилъ тоже, молча и вытирая кровь съ лица и съ колючей небритой бороды своей. Изетъ-ага смялся.

Гуссейнъ молчалъ и крутилъ себ сигарку.

— Кончилось; теперь соберутъ, — сказалъ онъ, садясь на камень около церкви.

— Нтъ, — сказалъ Изетъ-ага. — Я пойду потороплю ихъ. Чтобъ они насъ до ночи не промучили здсь… Люди они очень хитрые.

Мн кажется, что турки боялись немного, чтобы христіане, одумавшись и собравшись съ духомъ, не вернулись и не произвели сгоряча сами какого-нибудь насилія надъ нами.

Онъ ушелъ; и мы съ Гуссейномъ не слишкомъ долго ждали. Я ршился, подумавъ, спросить у Гуссейна:

— Не отомстили бы они мн за это…

— Не бойся, — сказалъ Гуссейнъ такъ твердо и равнодушно, что и мн въ душу влилъ успокоеніе.

Около вечерень старшины возвратились и отсчитали мн тутъ же на церковной паперти ровно сто двадцать золотыхъ.

Руки и ноги мои дрожали отъ радости, не отъ корыстной радости (ибо я зналъ же, что завтра отправлю все это золото на Босфоръ), но отъ тщеславнаго восторга, отъ яснаго представленія отцовскихъ похвалъ и отцовскаго удовольствія.

Илья не пришелъ съ другими.

Ударили въ било къ вечерн, когда мы сли на нашихъ коней и выхали изъ Джамманды въ Загоры съ тріумфомъ.

Я безпрестанно схватывалъ рукой за боковой карманъ мой на груди въ трепет за деньги, которыя такимъ тяжелымъ узломъ затянутыя въ носовой платокъ и обременяли, и восхищали меня въ одно и то же время.

Да, мой другъ, мы выхали изъ этого села въ ту минуту, когда ударили въ било и когда священникъ сбирался читать въ церкви тотъ самый девятый часъ, въ которомъ взываютъ люди: «Иже въ девятый часъ насъ ради плотію смерть вкусивый, умертви плоти нашей мудрованіе».

Мы хали подъ гору по узкой и ровной дорог. Съ одной стороны около насъ крутою стной поднималась гора вся въ кустахъ, вся въ деревьяхъ, въ свтло-зеленой мелкой травочк; по другую руку, въ глубокомъ овраг, черезъ который былъ перекинутъ каменный полуразрушенный мостикъ на небольшой арк, съ шумомъ бжалъ по большимъ камнямъ прохладный и чистый ручей. Нсколько разъ до тхъ поръ, пока мы спустились и перехали осторожно мостъ, село исчезало за поворотами дороги и снова показывалось.

И каждый разъ, когда я снова видлъ въ зелени его хижины и крыши, покрытыя плитками млового почернвшаго отъ ветхости камня, мн становилось не стыдно (нтъ! я говорю, что я считалъ себя тогда правымъ по моимъ торговымъ понятіямъ), мн становилось только страшно и жалко, когда я видлъ опять мысленными очами моими хозяйку, у которой мы съли двухъ куръ… священника въ короткой одежд и шальварахъ, который возглашаетъ теперь: «Иже въ девятый часъ насъ ради плотію смерть вкусивый»… Илью, который утиралъ рукой струи крови, бжавшей по его суровымъ усамъ и по бород давно небритой… и всхъ этихъ бдныхъ соотчичей своихъ.

Но когда я думалъ объ этомъ Иль, о его страшномъ лиц, похожемъ на лицо страшнаго герцеговинскаго воеводы, я чувствовалъ еще больше боязни чмъ жалости.

Я былъ очень радъ, когда село совсмъ скрылось изъ вида и когда Изетъ-ага сказалъ:

— Подемте поскоре. До хана еще четыре часа; надо до акшама 126 поспть. А завтра будемъ у тебя въ домик, Одиссей, въ Загорахъ. Айда, айда!

— Пой псни, — сказалъ ему Гуссейнъ.

Изетъ заплъ пронзительнымъ голосомъ, и мы веселой иноходью побжали по мелкому камню.

— Айда… айда… а!.. — прерывая псню свою, возбуждалъ насъ Изетъ.

Мы смялись и хали еще шибче.

Мы смялись и пли. И звукъ мелкихъ камешковъ, пересыпавшихся подъ копытами коней нашихъ, веселилъ нась. Ахъ!.. а въ сел… въ сел этомъ люди, конечно, несравненно боле достойные и уваженія, и счастья, чмъ я, мальчишка, и чмъ эти турки, сообщники мои, — эти люди быть можетъ теперь вздыхали или молились, или плакали… Или проклинали и меня, и отца, и начальство турецкое, которое всегда готово защищать того, у кого больше денегъ или больше силы въ город, больше связей въ консульствахъ, больше голоса въ конак губернатора.

Будь покоенъ, такія распри между христіанами — праздникъ для хитрыхъ и опытныхъ турецкихъ чиновниковъ. Или, лучше сказать, самый простой и не умный изъ нихъ по природ своей въ подобныхъ длахъ становится ловокъ и догадливъ.

И паша, и Сабри-бей уже однимъ наитіемъ нкимъ, вроятно, поняли, что «пусть старый Полихроніадесъ платитъ намъ деньги за то, чтобы сельскіе греки говорили потомъ: Вотъ какъ жестоко тснитъ насъ проклятый драгоманъ русскаго консульства!..»

А между тмъ все въ порядк.

Должны же люди когда-нибудь и платить по своимъ распискамъ.

Кто правъ? скажи мн. Кто неправъ… Мн стыдно было описывать теб этотъ подвигъ мой. Но, разъ дано общее положеніе длъ въ этой порабощенной стран, скажи мн, объясни, вразуми… Что мн было длать… И не спши, ты вольный сынъ свободной Греціи, не спши казнить презрніемъ твоимъ или ненавистью юношу, воспитаннаго тмъ духомъ коммерческой, дловой настойчивости, безъ котораго христіанамъ невозможно было бы дышать тамъ, гд для насъ, кром лстницы, мощеной золотомъ, невозможенъ иной путь ни къ почету, ни къ независимости, ни даже къ самымъ простымъ правамъ гражданина и человка.

Не спши ненавидть! Не спши презирать мою трудовую и трудную юность, ты, аинскій дятель мой, ты мой деистъ и демагогъ, во фрак и тонкомъ бль!..

Расцвтало и въ моей юности много розъ, и душистыхъ лилій весеннихъ въ ней было не мало, но перевиты были эти розы такими крупными терніями нужды, принужденій и заботъ! благоуханіе этихъ блыхъ криновъ таило нердко въ себ такой жесточайшій ядъ страха и раскаянія, унынія, огорченія и скуки!..

Мы подъзжали уже къ хану, гд должны были ночевать, когда вдругъ услыхали за собой быстрый стукъ подковъ по камнямъ и увидали, что насъ нагоняетъ сувари 127 и за нимъ крупною и смлою иноходью спускается съ горы незнакомый намъ европеецъ… Они мигомъ нагнали и обогнали насъ… Сувари сказалъ: «Добрый часъ вамъ!» И европеецъ воскликнулъ тоже: «Добрый часъ! Добрый часъ!»