Чтение онлайн

— Вы приказали напомнить вамъ о дл въ тиджарет…

— О какомъ дл? — притворно спросилъ Благовъ.

— О моемъ дл, значитъ… съ Шерифомъ…

— Нтъ, я передумалъ, — сказалъ спокойно и даже печально консулъ. — Я не буду возобновлять его…

Воцарилось на минуту молчаніе. Они поглядли другъ на друга. Исаакидесъ то блднлъ, то краснлъ. Даже губы его шевельнулись сказать что-то, но не сказали.

У Благова блеснули глаза опять столь знакомою уже мн радостью злого тріумфа. Но и онъ не сказалъ ничего. Немного погодя Исаакидесъ взялъ дрожащею рукой свою скверную шляпу и, поклонившись почтительно, вышелъ изъ канцеляріи.

Благовъ едва отвтилъ на его страдальческій поклонъ. И тмъ разговоръ этотъ кончился. Консулъ потомъ довольно долго сидлъ на диван, читая русскія газеты и не говоря никому ни слова. Мы съ Бостанджи-Оглу прилежно писали.

Потомъ Благовъ бросилъ газету, потянулся и сказалъ, обращаясь къ Бостанджи-Оглу:

— Вотъ въ газетахъ нашихъ пишутъ всякій вздоръ. Описываютъ, напримръ, какъ мошенники обманываютъ порядочныхъ людей. Это не ново. Занимательне было бы описать, какъ иногда порядочный человкъ… проводитъ мошенника. Бостанджи, какъ сказать по-гречески «порядочный человкъ»?

Бостанджи отвтилъ выраженіемъ въ буквальномъ смысл, означающимъ «человкъ какимъ должно быть».

Благову это не понравилось.

— Нтъ, — сказалъ онъ, — это не то! Порядочнымъ человкомъ еще можно себя назвать въ веселый часъ… Но какъ сказать про себя «человкъ какимъ должно быть!» Это слишкомъ высоко и непристойно. И какимъ это именно человкомъ надо быть… еще вопросъ… Одиссей, ты вдь ученый мужъ; когда вырастешь совсмъ, придумай и публикуй для этого новое эллинское слово…

Но я остался глухъ къ этой благосклонной шутк. Пророчица Гайдуша! Оракулъ, Пиія Гайдуша! Радуйся!.. «Когда повсятъ колоколъ, Благовъ броситъ бумаги Исаакидесу въ морду, и до выгодъ твоего отца ему дла нтъ». Радуйся! Радуйся, вдьма!

Я вспомнилъ кстати и слова киры-Параскевы, матери бея: «Разв онъ хорошій человкъ? Разв онъ добрый? Нтъ, онъ человкъ жесткій и недобрый».

Теперь кира-Параскева находитъ его, вроятно, очень добрымъ; а я не согласенъ съ ней!

Да! пока эта жесткость, эта паликарская, дерзкая хитрость, молча хвастливая… Эта сіяющая нмымъ тщеславіемъ предпріимчивость касалась другихъ, а не меня, и не отца моего, котораго я такъ жаллъ и котораго я съ такимъ блаженствомъ увидалъ бы, наконецъ, въ Загорахъ (или хоть въ близкой отъ Загоръ Янин), на поко, задумчиво и кротко бесдующимъ о старин и о ныншнихъ длахъ въ тни платана, до тхъ поръ эта хитрость, молодечество, эта веселая рзвость никого не щадящая мн казались прекрасными!.. Но едва лишь эти самыя свойства обратились на меня самого и затронули въ одно и то же время и самыя корыстныя, и самыя священныя сыновнія чувства мои… такъ я вмсто любви и благоговйнаго стрха почувствовалъ къ консулу какую-то ненависть и отвращеніе, и самый страхъ мой сталъ страхъ не хорошій, а дурной… Эти самые срые, сарматскіе глаза, большіе, весело пожирающіе, показались мн наглыми и безстыдными, они надоли мн… опротивли…

И я отвернувшись продолжалъ молча писать, думая про себя:

«Нехорошій онъ человкъ!.. Не люблю я его больше!.. Какъ онъ противно гордится! Какъ онъ любитъ огорчать людей!..»

Нтъ! Нехорошій онъ человкъ! Недобрый! Почему жъ, не разобравши еще внимательно дла съ Шерифъ-беемъ, онъ спшитъ отъ него отказаться? Почему онъ такъ радъ всегда, когда кому-нибудь больно: Исаакидесу или Бакеву, Бостанджи-Оглу или мн?..

И какъ это онъ въ самомъ дл непріятно расширяетъ все глаза свои, какъ левъ, веселясь на ужасъ добычи!… Извольте видть, «онъ московскій бей»! Онъ не любитъ купцовъ!.. Это онъ доктору сказалъ; и докторъ передалъ турку, чтобы тотъ не боялся и чтобы хлопоталъ о колокол въ Арт — для чего? Все для его же прославленія!..

Онъ только доктору по дружб сказалъ… Чмъ онъ бдный виноватъ, что докторъ передалъ кому слдуетъ!..

Знаемъ мы, знаемъ! Мы тоже что-нибудь да понимаемъ, потому что греки всегда были великаго и тончайшаго ума люди!.. Насъ обмануть невозможно, даже и знаменитой этой великорусской дипломатіи!.. Знаемъ мы, что вы турку самому хорошему ничего неприличнаго для православной политики не скажете, а сдлаете все искусно… Но и мы, во славу Божію, тоже не слпы!..

Купцовъ не любитъ! Отца моего значитъ тоже не любитъ… Отца моего, который такъ боготворитъ Россію и такъ хвалитъ его, мальчишку, богатаго и судьбой обласканнаго… Отца моего дорогого!.. Хорошо!.. Похвально это!.. Предпочитать распутнаго пьяницу бея (хотя бы и не злого) почтенному, сдому руссофилу Полихроніадесу…

Но, однакоже, колоколъ этотъ… Слава имени православнаго…

Но, спросимъ себя, однако, еще и о томъ: православный ли онъ человкъ? и насколько?..

Несториди славится у насъ умомъ и ученостью и о сборникахъ его упоминали даже недавно въ Германіи; онъ можетъ судить.

Вдь и Несториди тоже очень радъ, что колоколъ повсили въ Арт, и онъ тоже находитъ, что все это было сдлано ловко; но отчего же онъ при мн, въ отвтъ на возгласы по этому поводу Бакыръ-Алмаза и другихъ боле его доврчивыхъ людей о православіи Благова, принялъ плутовато-суровый видъ, который онъ принималъ, когда хотлъ язвительно пошутить надъ чмъ-нибудь, и только головой покачалъ.

Сказалъ бы, напримръ, православный человкъ то, что Благовъ еще вчера говорилъ доктору, сидя съ нимъ на балкон?

Я тутъ уже не случайно слышалъ отрывки ихъ бесды, какъ тогда, когда они ходили вмст по зал и говорили что «страна наша прекрасна, но что въ ней иногда задыхаешься»; что «мать и кухарка» можетъ быть и «не женщиной»!.. Нтъ, на этотъ разъ я, движимый любознательностью, взялъ книжку учебную въ руки и слъ невинно на диван въ столовой, нарочно, чтобъ услыхать отъ нихъ что-нибудь новое, тонкое, европейское… Они и не замтили меня, и разговоръ былъ для меня истинно новъ.

Уста Коэвино источали сладчайшій медъ. Онъ хвалилъ хорошее супружество.

— Пріятно, — говорилъ онъ, — увидать около себя, пробудившись поутру, уснувшее честнымъ сномъ покорное вамъ и любящее существо!.. Существо, которому вы можете безъ стыда и боязни доврить вс сердечныя движенія ваши…

Такъ говорилъ докторъ съ большимъ чувствомъ; я слушалъ эти рчи его, и каждое слово его находило самый живой отзывъ въ сердц моемъ… Не этими ли самыми чувствами жили мои родители? Не ими ли дышала семья моего загорскаго наставника Несториди, только съ виду, облекавшаго ихъ суровостью? Не о такой ли жизни пріучали и меня рано мечтать окружающіе меня почтенные люди, восхваляя нескончаемымъ и дружнымъ хоромъ кроткихъ и покорныхъ, добрыхъ и врныхъ супругъ?.. Докторъ потомъ началъ говорить о прогулкахъ вдвоемъ за городъ съ доброю женой, о радости при рожденіи дтей…

Безумца умудрилъ на этотъ разъ Господь, и рчь его была такъ искренна, такъ горяча и трогательна, что она дйствовала на меня даже гораздо глубже, чмъ подобныя же похвалы честному браку, которыя произносилъ отъ времени до времени отецъ мой, всегда мимоходомъ и отрывочно, или слова Несториди, котораго лицо даже было неспособно выразить какое бы то ни было нжное чувство. Не удивительно ли это?..

Безумецъ былъ мудръ въ этотъ день; а досточтимый, мудрый не по лтамъ, искусный защитникъ православія и возноситель колоколовъ во славу имени христіанскаго, помолчавъ довольно долго и не подозрвая, вроятно, до чего внимательно ждутъ его отвта юношескія уши мои за дверьми балкона, отвчалъ ему, безумцу, на эти трезвенныя рчи его рчами… ужасными (другого эпитета я тогда не нашелъ для этого страннаго отвта).

— Нтъ! — сказалъ Благовъ медленно, печально и задумчиво, — нтъ!.. Я очень завидую вамъ, докторъ, что вы можете любить подобную жизнь и утшаться такими картинами… Для меня, къ несчастью, это непостижимо. Эта фамильярность, эта близость. Эти какія-то права какой-то женщины на меня!.. Этотъ неопрятный, отвратительный сонъ въ одной комнат!.. Эти смшные разъзды съ визитами вмст… «Вотъ, смотрите вс: мы мужъ и жена!..» Я не могу безъ отвращенія видть какого-нибудь умывальника общаго въ супружескомъ дом. Я не знаю, какими роскошными и раззолоченными чертогами надо окружить себя, чтобъ эта проза была сносна для меня!.. Къ тому же я не влюбчивъ, и какъ скоро любовь принимаетъ какой-то нжный характеръ, такъ я кром отвращенія ничего не чувствую!..