Чтение онлайн

— Послушайте, — возразилъ Коэвино, — но если вы въ горести, въ болзни… Кто! О кто лучше женщины усмотритъ за вами.

Благовъ засмялся.

— Когда я боленъ, я люблю повернуться лицомъ къ стн и никого не видать. На что мн жена въ эти минуты, когда я кром ненависти и скуки ничего не нахожу въ себ? Не для того ли (тутъ смхъ Благова сталъ какимъ-то сатанинскимъ), не для того ли, чтобъ она видла меня въ такую именно минуту, въ которую я жалокъ и безсиленъ? Не лучше ли обыкновенный слуга, нанятый за деньги? Или старая сидлка, которая уже утратила всякій половой характеръ. Нтъ! болзни и недуги — это только новый поводъ ненавидть бракъ… Я говорю, поймите, не про учрежденіе брака, не объ этой нравственной такъ сказать конскрипціи, которую требуетъ отъ насъ общественный строй. Я говорю лишь о себ самомъ. «Да идетъ мимо меня сія чаша!» А учрежденіе я самъ защищать готовъ, хоть съ оружіемъ въ рукахъ. Есть люди, которые ненавидятъ молочную пищу, но изъ этого не слдуетъ, что надо перебить всхъ коровъ или перестать доить ихъ. Пусть это во мн развратъ и порокъ. Но я имъ доволенъ для моихъ личныхъ нуждъ и вкусовъ.

Я не могъ видть сквозь стну, что длалось въ это время съ лицомъ Коэвино; я слышалъ только, что стулъ его стучалъ и двигался не разъ, я слышалъ, что онъ пытался не разъ прервать Благова горячимъ возгласомъ: «А я! а я! ха, ха! Je vous comprends, mais moi!» Но Благовъ, всякій разъ ударяя звонко рукой по желзной ршетк балкона, говорилъ: «pardon, je vais finir» и, возвышая свой рзкій голосъ, опять медленно и систематически продолжалъ.

Они говорили еще долго, и я долго ихъ слушалъ съ изумленіемъ. Коэвино уже давно согласился со всмъ, все уступилъ, опять сталъ безумцемъ, опять хохоталъ и сказалъ даже такъ:

— Apr`es tout, la meilleure femme du monde, c’est la femme d’autrui.

И Благовъ… Благовъ отвтилъ на это… Какъ бы ты думалъ, что?

— Да, пожалуй… если только это не надолго. А если привязаться и привыкнуть къ этой чужой жен и если мужъ при этомъ не ревнивъ, не опасенъ, равнодушенъ, какъ у насъ въ Россіи, напримръ, равнодушны мужья, то и это становится очень подло и гадко!

Нсколько секундъ посл этого молодой консулъ помолчалъ и потомъ вставая сказалъ доктору:

— Подождите, я вамъ прочту одно стихотвореніе.

Съ этими словами онъ показался въ дверяхъ балкона.

Я закрылъ себ лицо моею книжкой; но такъ, что могъ видть его немного. Благовъ, замтивъ меня, сначала какъ будто удивился и сказалъ:

— Ты здсъ?

Потомъ прибавилъ посл минутнаго колебанія (ахъ! какъ бы дорого я далъ, чтобы знать, что онъ думалъ обо мн въ эту минуту? Не подумалъ ли онъ, что при мн не надо читать эти стихи?):

— Поди, у меня на стол развернутая желтая книжка…

Я принесъ желтую книжку, и Благовъ, возвратясь на балконъ къ доктору, прочелъ ему съ большимъ чувствомъ нсколько французскихъ стихотвореній, изъ которыхъ одно я запомнилъ легче, потому что оно было очень просто, но поразительно.

Какъ онъ громко, какъ страстно читалъ эти простые стихи (и какъ скоро, увы! привыкъ и я въ обществ русскихъ цнить такую простоту!).

Нагнувшись немного въ сторону на диван, я могъ видть лицо Благова. Я видлъ красивое движеніе прекрасной руки его. «Paff! C’est mon cheval qu’on apprette!» Я видлъ хорошо строгій профиль его немного длиннаго и блднаго лица, лица даже слишкомъ строгаго и властительнаго для его возраста. (Ему вдь было всего еще двадцать шесть лтъ.)

Докторъ слушалъ. И его я видлъ. Его голова вздрагивала, смуглое лицо было томно, глаза задумчивы.

Благовъ остановился и сказалъ серьезно, такъ серьезно, какъ будто бы дло шло о родин или вр:

— Вотъ идеалъ жизни! «Paff! C’est mon cheval qu’on apprette».

Докторъ потомъ сказалъ:

— Молодые французы XVIII вка имли обычай восклицать и даже писали на стнахъ такого рода правила: «Шпага дворянская должна быть всегда готова на защиту Бога, короля и любовницы».

Разговоръ этотъ длился между ними два часа, я думаю, пока, наконецъ, кто-то проходившій по улиц не поклонился имъ и, остановясь подъ балкономъ, не прервалъ ихъ разговора извстіемъ, что Рауфъ-паш опять немного получше, что онъ сталъ выходить.

Я посл этого покинулъ свой уголокъ поученія и ушелъ. Но, Боже мой! Никакая рчь, никакое чтеніе дотол не поражали меня такъ, какъ поразили эти слова Благова.

«А таинство? Таинство брака? — думалъ я долго, долго еще посл этого. — Отчего же ни тотъ, ни другой не упомянули ни разу о смертномъ грх? О священныхъ заповдяхъ Божіихъ? О страшной кар загробной? О томъ, какъ святые отцы, учителя наши, говорили, что изъ всхъ злыхъ духовъ самый отвратительный, даже по виду, это демонъ плотскаго грха, и милая личина, которую принялъ онъ на этой земл, назначена лишь для того, дабы лучше скрыть т отвратительныя свойства, которыя таятся подъ нею!»

Мн хотлось не разъ выйти на балконъ и сказать имъ:

— Простите, господа мои, вы забыли одно… вотъ то-то и вотъ то-то!

И потомъ что за жестокость и къ себ, и къ другимъ!.. Отчего же ненавидть нжность такъ уже искренно и глубоко? Зачмъ такъ презирать благодушный уходъ юной… или хоть бы и не юной супруги… Что за холодное, что за желзное сердце…

Нтъ! Нтъ! Нтъ!.. Онъ мн чужой, онъ не нашъ, не мой, не близкій сердцу… Онъ только повелитель мой… Онъ не отецъ, не братъ, не другъ… Онъ господинъ господствующій. Онъ чуждый богъ, сошедшій на мигъ въ нашу простую среду, надъ которой онъ паритъ высоко несытымъ сердцемъ и гордою мыслью!..

И опять, опять вспомнилъ я прощальныя слова отца моего у дверей горнаго хана, гд я въ послдній разъ, со слезами провожая его опять на Дунай, поцловалъ его десницу. Вотъ эти слова:

«Ходи въ хорошіе дома, бери въ нихъ полезные примры благородства и образованности, а отъ того, что твоему возрасту непристойно и что несообразно со строгою нравственностью добраго православнаго, отъ того устраняйся… Вотъ теб мое слово отеческое. Я сказалъ, а ты это помни!»

Но гд же эти предлы подражанія? Предлы поученія? Гд этотъ критеріумъ познанія блага и зла?.. Какъ уловить эти измнчивые и незримые предлы моему уже смущенному молодому уму, когда великіе мудрецы всхъ временъ были несогласны другъ съ другомъ въ начертаніи ихъ?..

«Бери примры благородства»… сказалъ отецъ…

Но вотъ Бостанджи-Оглу разсказываетъ, будто бы этотъ самый Благовъ получилъ года два тому назадъ въ наслдство отъ дяди своего восемь тысячъ русскихъ рублей и прожилъ ихъ въ одинъ мсяцъ въ отпуску, въ Россіи, говоря, что «обезпечить его такая небольшая сумма по его понятіямъ не можетъ, а память хорошую подобный мсяцъ оставитъ ему на всю жизнь»… Восемь тысячъ рублей!.. Для меня это цлая жизнь… Цлый міръ еще недостижимый, но понятный… Для меня это хорошій домъ въ Загорахъ, это торговля ессалійскимъ хлбомъ или рыбой и русскою икрой на Дуна; чистый расчетъ съ заимодавцами утомленнаго отца, для меня это бракъ счастливый, это первый камень большой торговой или даже банкирской конторы въ Галат, въ Галац, въ Смирн, Букурешт…