Чтение онлайн

Саша погрузилась в бумаги. Начиная читать, она в общем-то уже знала, к какому результату придет. Артем был единственным, кто мог передать по наследству фамилию Якунин, а значит, скорее всего, именно его потомком и был убитый бизнесмен, чье тело она нашла в усадьбе. Так и оказалось. На то, чтобы проследить эту ветвь генеалогического древа, Саше понадобилось минут двадцать, не больше.

Всю свою сознательную жизнь Артем Якунин посвятил поместью Румянцевых. Сначала помогал отцу, потом стал полноценным управляющим. Для брата и его семьи Глафира отвела отдельный флигель. Правда, жена Артема рано умерла, больше он не женился, оттого и сын у него был единственный. Рожденный в 1870 году, Иван отцовой тяги к земле и сельскому хозяйству не испытывал и в возрасте двадцати лет после громкого скандала уехал из имения в Москву.

Артем Якунин подобного предательства не простил, навсегда вычеркнув сына из своей жизни. Глафира же подобной строгости не проявляла, племяннику дала с собой денег на дорогу и на первое время, да и потом регулярно помогала. Адрес Ивана Якунина она знала, как и то, что через четыре года после отъезда из Глухой Квохты он женился и вскоре родил сына. Названный Владимиром мальчик был сверстником внука Глафиры Алексея.

Из архивных документов выходило, что Владимир Якунин трудился типографским рабочим, несмотря на юные годы, активно поддерживал революционное движение, в том числе участвовал в подпольной печати революционных газет. В 1916 году Владимир вступил в партию большевиков. В 1920 году у него родился сын, которого назвали Иваном, в честь деда. А в 1941 году Владимир Якунин погиб, защищая Москву.

– Сашенька, иди чай пить, все готово, – послышался звонкий, совсем не старческий голос тети Нюры.

– Сейчас, – крикнула Саша, будучи не в силах оторваться от так занимавших ее записок.

А вот Иван Якунин, в отличие от своего отца, прошел всю войну, имел ордена и награды, вернулся с фронта, женился на учительнице русского языка и литературы, после чего у них родился сын Николай. В конце шестьдесят девятого года Николай завербовался на комсомольскую стройку на Красноярскую ГЭС, в Сибири женился, в результате чего и появился Олег Николаевич Якунин.

После окончания школы Олег уехал в Москву, поступать в институт. Жил у деда с бабкой, не чаявших души во внуке. В перестройку подался в бизнес, раскрутился, жил безбедно, вот только с личной жизнью не сложилось. Олег Якунин дважды был женат и оба раза развелся. От первого брака у него остался сын, вместе с матерью переехавший за границу и не видевшийся с отцом много лет. От второго брака у него осталась дочь Оля.

На этом записи, касающиеся Олега Якунина и его предков, заканчивались. Саша вернула стопку бумаг в папку и задумалась. Что-то не сходилось, и она даже понимала, что именно. Петра Вершинина убили два года назад, а значит, все записи, касающиеся якунинской ветви большой семьи, были им сделаны еще тогда, до смерти.

Если он тогда же нашел Олега Якунина, сообщил ему об их родственных связях, а заодно и о зарытой в имении Румянцевых драгоценности, то и приехать в Глухую Квохту бизнесмен должен был именно тогда. Однако свой первый визит сюда он нанес только сейчас. Он сам говорил Саше, что никогда не бывал в этих местах ранее, да и в гостевых книгах его фамилия не упоминалась. Получается, не врал.

Но тогда почему он выждал два года, чтобы отправиться на поиски сокровища? В том, что Якунин его искал, Саша не сомневалась. Его убили при тщательном осмотре третьего этажа господского дома. Таком тщательном, что Якунин даже полы вскрывал, отрывая доски при помощи гвоздодера. Или, дойдя в своем расследовании до имени Олега Николаевича, Петр Степанович не успел с ним связаться? Поскольку убили его раньше? Тогда кто рассказал Якунину о тайне Глухой Квохты?

Над этой очередной загадкой необходимо хорошенько подумать. Скрипнула дверь, и Саша подпрыгнула на диване, застигнутая врасплох. В дверном проеме стоял Игорь Данилов собственной персоной. Глаза его осмотрели, словно ощупали Александру и лежащую у нее на коленях папку.

– Саша, ну что же вы, – с упреком сказал он. – Анна Ивановна докричаться не может. Идемте, она зовет обедать.

– Обедать? Не чай пить?

– Чай мы с ней уже давно выпили. Она решила, что вы заснули после утомительной прогулки, и мы не стали вас тревожить. А сейчас уже обедать пора. Пошли. Суп стынет.

Саша бросила взгляд на часы. Час дня. Действительно, уже обед.

– А я так заработалась, что счет времени потеряла, – сообщила она Данилову все тем же ненатуральным голосом, с головой выдававшим Александру Архипову всегда, когда она пыталась сказать неправду.

– Бывает, – неопределенно согласился Данилов. – Работа – дело такое…

За обедом, простым, деревенским, но очень вкусным, они разговаривали, как это называла писательница Северцева, за жизнь. Данилов вдруг заинтересовался берестяными грамотами, которым была посвящена Сашина кандидатская диссертация, и она с согласия тети Нюры принялась рассказывать, что последние три года составляло большую часть ее жизни.

– Это же настоящие свидетельства времени, – говорила она, все больше воодушевляясь от своего рассказа. – Например, в грамоте за номером 1146 (а все берестяные находки имеют сквозную нумерацию), датированной первой половиной пятнадцатого века, можно найти список сумм, которые причитались в казну с ряда населенных пунктов.

Например, с деревни Величково – рубль, с некой деревни «за мхом», которая, скорее всего, сегодня именуется Замошье, – полтора рубля и с Молвотиц тоже полтора.

– И что это дает? – не понял Данилов.

– Ну как же. Это же история! – возмутилась Саша.

Она всегда возмущалась, когда кто-то обесценивал их с профессором Розенкранцем труд, считая его никому не нужной потерей времени. Ну как на самом деле можно не понимать всю важность информации из берестяной грамоты номер 1147, представляющей собой письмо-челобитную с распоряжениями.

«Нужно выдать что-то Феофану», а далее говорится: «То, что я тебе должен, пять с половиной семниц, то тебе и будет». При этом семница – очень важная для Новгорода денежная единица, но она не упоминается нигде, кроме берестяных грамот, в которых встречается несколько раз.

Или взять грамоту 1148. Там, что не очень привычно для ученых, речь идет не о долгах, а совсем наоборот, о том, кому и сколько положено раздать рыбы: «Сергию – один лосось, Юрию – тоже один, а вот Лазарю – целую коробку икры да еще торпицы (то ест форели)». А в грамоте номер 1149 содержится записка, которую хозяин дома написал отправленному туда посыльному, чтобы тот забрал что-то лежащее над печкой, а еще деньги за дверями, да еще при этом какую-то сумму у шурина Павла.

– Однако, какие сложные семейные взаимоотношения, – сказал Данилов.

Вроде как пошутил, но глаза у него при этом оставались серьезными. И Саша, метнувшаяся мыслями к оставленным в папке на диване бумагам, снова ощутила смутное беспокойство. Почему он это сказал? Просто откликнулся на слово «шурин», чтобы поддержать разговор, или все-таки тоже думает над содержимым бумаг Петра Вершинина, выдав себя ненароком?

– Да, – промямлила Саша. – К примеру, в конце восемнадцатого века некая женщина пишет письмо своему мужу Борису, просит его прибыть к назначенному сроку на Воздвижение. Этого Бориса преследуют за какое-то тяжкое преступление, скорее всего, убийство, а он находится вне досягаемости властей. Жена сообщает, что ее вместе с детьми вместо него арестовал князь. Ее родня добилась освобождения под залог, но с условием, что Борис вернется и предстанет перед судом. В этом случае ему гарантируют снисхождение.