Чтение онлайн

– Так прямо и писать Генеральному прокурору?

– Ты напиши, чем вызван дар, что тебя побудило, а остальное я беру на себя...

На другой день Тизенгауз с проводником "Красной стрелы" отправил в Москву запечатанный конверт для передачи Добрынину, а через неделю тем же способом получил ответ за подписью заместителя Генерального прокурора. От имени коллегии Прокуратуры СССР Тизенгауза благодарили за доброе намерение и, поскольку экспонирование произведений искусства не входит в задачи органов прокуратуры, рекомендовали переадресовать дар Советскому фонду культуры.

Вездесущий Добрынин со слайдами и каталогом янтарной коллекции побывал в правлении СФК на Гоголевском бульваре, 6, после чего в Ленинград наведались две благовоспитанные дамы, получившие задание осмотреть янтарь.

А в первых числах февраля Добрынин огорошил Тизенгауза новостью.

– Андрюха, кричи "ура"!
– заорал он по междугородней.
– Бьюсь об заклад, никогда не угадаешь, кто будет принимать у тебя янтарь!

– Кто же?
– полюбопытствовал Тизенгауз.

– Первая леди! После заседания правления СФК я кое с кем пообедал и за бутылочкой все разузнал.

Судя по тону, за обедом Добрынин не пронес рюмку мимо рта, поэтому Тизенгауз осторожно спросил:

– Арик, ты ничего не путаешь?

– За кого ты меня принимаешь? Те тетки, что были у тебя в Питере, на правлении писали кипятком от восторга, и Раиса Максимовна согласилась!

– Ты меня обрадовал!

– Я уже договорился в Останкине, что тебя покажут в программе "Время". Только перед тем, как пожимать ручку Первой леди, ты, старик, должен сходить в баню. Понял?

– Когда они собираются принимать дар?

– Ориентировочная дата - 6 марта, но ее могут перенести. Все упирается в демонстрационные шкафы из небьющегося стекла с каркасом из нержавейки, которые за валюту заказали в Париже специально под твой янтарь. Умоляю, не передумай, а то мне будет полный... Угадай, что?

– Арик, не болтай глупостей.

– Нет, ты обязан ответить, - уперся Добрынин.
– Чтобы облегчить задачу, подсказываю: это слово из шести букв, означающее крах. Ну, старик, смелее!

– Ты же знаешь мое отношение к нецензурным выражениям.

– Дурачок ты, Андрюха!
– загоготал в трубку Добрынин.
– Я же подразумевал совсем другое.

– Что?

– Фиаско!

57. ЗИМА ТРЕВОГИ НАШЕЙ

– А я утверждаю, что он рехнулся, - кипятилась Марина.
– Мужик в здравом уме и твердой памяти не отдаст за так янтарь стоимостью в несколько миллионов... Господи, за что ты меня наказываешь?

В пятницу, 2 марта, Марина и Лена вдвоем сидели у себя в секторе физико-химических исследований и говорили обо всем открыто, так как обе лаборантки, Лара и Лера, с утра отправились на овощную базу, где в рабочий день проводился очередной комсомольско-молодежный субботник.

– Маришка, не заводись, - увещевала подругу Лена.
– Вспомни, что ты твердила два года назад, когда показывала его завещание.

– Зайка, у нас же дыра на дыре, нет ни одного целого пододеяльника. Марина безнадежно махнула рукой.
– За что ни возьмись - сплошные огорчения. В воскресенье мы сорвали печать с гаража и битый час долбили лед, чтобы открыть ворота. Знаешь, что там обнаружилось?

– Говори.

– Переднего бампера нет, обеих фар нет, запасное колесо и аккумулятор как корова языком слизнула!
– Марина уткнулась в ладони и всхлипнула.
– А на память после себя оставили кучу говна... Кому-то из милиционеров приспичило, вот он и обосрался, сволота поганая!

– Подонки, - с отвращением обронила Лена.

– Андрей подсчитал, что восстановить машину обойдется не меньше чем в триста рублей. А где их взять?

– Маришка, потерпи, все наладится.

– Что наладится?
– Марина подняла мокрое от слез лицо.
– Он же меня не слушает, делает все по-своему... Я говорю: "Андрюша, продай что-нибудь. Наташке к весне ходить не в чем, у меня сапоги текут, как решето, в распутицу ноги насквозь мокрые, и мужское пальто пора справить, чтобы от тебя в метро не шарахались". А он - хоть бы хны. Вчера молчком поехал в комиссионку на Наличную улицу и выложил сто десять рублей за паршивый китайский камень, глаза бы мои его не видели!.. Скажи, зайка, это по-людски?

Она схватила со стола пачку "ТУ-134" и ушла курить на лестничную площадку.

Лена вздохнула. Поди разберись, кто из них прав. Андрей Святославович с мальчишеских лет по камешку собирал янтарь, чтобы со временем его коллекция стала всеобщим достоянием, а когда это время наступило, жена заявляет, что он рехнулся. И Марину тоже можно понять: измоталась от безденежья...

От размышлений ее отвлек звонок междугородней.

– Слушаю, - с замиранием сердца отозвалась Лена.

– Елена?
– Голос Вороновского слышался так отчетливо, словно он стоял рядом с нею.
– Рад вас приветствовать!

– Виктор Александрович! Где вы?

– На шоссе Е-30, возле польского города Кутно. Опять еду в Варшаву.

– В прокатном "БМВ", наперегонки с ветром?

– От Франкфурта-на-Одере тащусь со скоростью 50 километров в час в воинской колонне, под охраной двух бронетранспортеров.

– Что так?

– Братья-поляки воспылали к нам столь страстной любовью, что встречают градом булыжников.

– Возвращайтесь домой.

– В понедельник прилечу в Москву, дабы вместе с вами почтить своим присутствием неординарное действо в Советском фонде культуры. Вы, сударыня, в сопровождении Иосифа Прекрасного отправитесь в столицу "Красной стрелой" в ночь с понедельника на вторник, а супруги Тизенгауз, насколько мне известно, выезжают днем раньше, чтобы без спешки разложить янтарь по полочкам каких-то особых шкафов, позавчера доставленных из Парижа.

– Откуда вы все знаете?

– От Арика Добрынина, нашего обер-церемонимейстера. Итак, ждите сигнала Иосифа и собирайтесь в дорогу. До встречи в Москве!

– До встречи!
– эхом отозвалась Лена.
– Виктор Александрович, берегите себя!

Конца ее фразы Вороновский, наверное, не услышал, так как в трубке зазвучали сигналы отбоя.

Эта фраза была вовсе не данью вежливости - Лена всерьез беспокоилась о Вороновском, ввязавшемся во что-то слишком уж масштабное. Он звонил ей из-за границы почти каждый день, чаще всего по вечерам, когда, закончив многочасовые переговоры с деловыми партнерами, садился за руль и гнал машину по автобану, что ему страшно нравилось: нет ни выбоин, ни пешеходов, ни перекрестков, жмешь на педаль и несешься во тьме, обгоняя ветер. Позавчера он был в Люксембурге, вчера - в Берлине, сегодня - в Варшаве, спит, должно быть, урывками, по четыре-пять часов в сутки, питается кое-как, на ходу, а ведь он уже не молод. Что из того, что он закаленный и тренированный? Падают ничком, хватаясь за сердце, не только рыхлые толстяки... Тьфу-тьфу-тьфу! От досады Лена больно прикусила губу.

После Нового года она виделась с Вороновским всего дважды - в середине января, когда он на два дня приезжал в Ленинград, они с Крестовоздвиженскими вчетвером пообедали у Аршака Самсоновича в "Баку", и в начале февраля, когда он прилетел из Брюсселя в Ленинград на каких-то три с половиной часа, да и то лишь потому, что по погодным условиям Москву закрыли для полетов. В тот вечер она на такси примчалась в аэропорт Пулково, надеясь поговорить с ним с глазу на глаз, а Виктор Александрович зачем-то повел ее в битком набитый ресторан с назойливо-громкой музыкой и такой концентрацией табачного дыма, что впору топор вешать. Давясь от кашля, она ковыряла вилкой в тарелке, отвечала невпопад и, проводив Вороновского на посадку, вернулась домой в расстроенных чувствах. Так и вышло, что их разговор, начатый в библиотеке перед самым Новым годом, до сих пор остался неоконченным.