Чтение онлайн

– Кто к нам пришел!
– в тишине прозвучал голос Лары.
– Еленочка Георгиевна!

– Здравствуй, Лара!
– Лена подошла к ней.
– А где твоя подружка?

– Лерка торгует "сникерсами" и жвачкой, важничает, как пава!
– Глаза Лары переместились вправо и уцепились за шубку Лены.
– Держите меня! Норка?

Марина, не таясь, сплюнула от досады.

– Норка, - подтвердила Лена.

– Еленочка Георгиевна, можно примерить?
– Нельзя сказать, что просьба Лары доставила Лене удовольствие, но отказывать было неловко.

– Примеряй.

Пока Лена помогала Тизенгаузу убрать со стола грязную посуду и банку с корюшкой, Лара надела шубку и завертелась перед зеркалом.

– Мне идет, вот только в грудях узковато... За норковую шубку я бы продалась в рабство! Еленочка Георгиевна, у вас на примете нет желающих? Ведь правда, что в Европе мода на русских девушек?

– Я не слежу за модой.

– Вы? Ни в жизнь не поверю!
– Горящий взор Лары снова скользнул по комнате и задержался на свертке.
– А это кому? Неужто мне?

– Елена Георгиевна привезла подарок для дочери Марины Васильевны, хмурясь, вмешался Тизенгауз.

– А-а, - огорченно протянула Лара.
– Везет же некоторым.

– Мне пора, - сказала Лена, целуя Марину в щеку.
– Я тебе позвоню.

Лара без энтузиазма рассталась с шубкой и спросила:

– Еленочка Георгиевна, можно я провожу вас на улицу?

– Проводи, если тебе так хочется.

Распрощавшись с Тизенгаузом, который вышел покурить на лестницу, Лена пешком спустилась вниз в сопровождении ни на минуту не умолкавшей Лары.

– Я не глупей Лерки, тоже пошла бы торговать жвачкой, да боязно, - трещала та, забегая вперед и льстиво заглядывая в глаза Лены.
– А вдруг коммуняки обратно захватят власть?

– Не захватят. А если бы и захватили - тебе-то что?

– Могут посадить. Еленочка Георгиевна, у вас в Париже есть прислуга?

– Я живу не в Париже, а в Берлине.

– Все равно. Так есть или нету?

– У нас служит пожилая немка, фрау Борзиг.

– Много вы ей платите?

– Тысячу семьсот марок в месяц, - ответила Лена.
– А что?

– Сколько будет в долларах?

– Примерно тысяча.

– Еленочка Георгиевна, возьмите лучше меня, - взмолилась Лара.
– На ваших харчах я пойду за пятьсот. Мыть полы, чистить обувь - никакой черной работой не побрезгую. А по утрам буду подавать вам кофе в койку. Возьмете?

– Лара, зачем тебе идти в прислуги?

– Охота пожить по-человечески!
– Лене стало не по себе. Остановившись, она достала из сумочки сто марок и вложила купюру в ладонь Лары:

– Купи себе что-нибудь...
– На улице Лена, не оборачиваясь, села в "волгу", а Лара высунулась из подъезда и громко крикнула ей вслед:

– Еленочка Георгиевна, приезжайте почаще!

По пути в Комарове Лена вспомнила слова Вороновского и сказала себе, что он прав. Никогда и никуда не следует возвращаться из сентиментальных побуждений...

В Комарово Лену атаковал эрдельтерьер Яков. Заросший за зиму, он, беспрестанно виляя обрубком хвоста, прыгал на нее до тех пор, пока не опрокинул на диван и не облизал с головы до ног. Весь вечер пес не отходил от Лены, в знак любви переворачиваясь кверху брюхом, а ночью вполглаза дремал возле кровати, оберегая ее сон.

За ночь подморозило, и, когда Лена шла от автостоянки до Всеволожской церкви на Сергиевской улице, под каблучками сухо похрустывал ледок. В пяти метрах за нею с венком из белых гвоздик следовали Алексей Алексеевич и Володя, явно получившие задание не отпускать ее ни на шаг.

Без десяти минут одиннадцать в полутемной церкви у гроба Зинаиды Афанасьевны сгрудились одни старухи в черном, неслышно шептавшие молитвы. Лена зажгла дюжину свечек перед иконами и всю панихиду простояла не шелохнувшись, вглядываясь в восковые черты усопшей. Она издавна чтила своенравную Зинаиду Афанасьевну, бывшую матриархальным стержнем холмогоровской семьи, и сейчас, отдавая последний долг, думала о том, что покойница заслужила царствие небесное, о чем, вторя священнику, хором твердили дьякон и певчие, на разные голоса выводившие: "Со святыми упокой..." Требовательная ко всем независимо от степени родства, Зинаида Афанасьевна умела прощать непростительное и в то же самое время безвозвратно отлучала от сердца тех, кого называла нелюдью. Так, пулей вылетела из семейной обоймы взбалмошная Наталья Николаевна, ее настоящая невестка и настоящая свекровь Лены. Но стоило Лене незадолго до родов переселиться во Всеволожск, как старуха в тот же день ласково назвала ее "невестушка", что обе сочли в порядке вещей: быстро менявшиеся жены Вениамина Ивановича Холмогорова в счет не шли, Наталья Николаевна как бы вовсе не существовала, так что у Зинаиды Афанасьевны не было другой невестки, равно как у Лены - другой свекрови. Именно поэтому, заказывая венок, Лена попросила Алексея Алексеевича, чтобы на ленте написали: "Незабвенной свекрови от любящей невестки". Лена хотела было добавить "и внука", но удержалась, дабы не вносить еще большей терминологической путаницы - ведь ее сын был не внуком, а правнуком Зинаиды Афанасьевны.

Позднее, перед выносом, Лена осмотрелась. Неподалеку от нее, рядом с насупившимся, наполовину поседевшим Сергеем, плакал пьяненький Вениамин Иванович, с другой стороны, поглядывая на Сергея снизу вверх, стоял щуплый, похожий на подростка Додик Шапиро, а из-за плеча Сергея на нее давящим взглядом смотрел косоглазый человек с чертами Пушкина. Лена поймала себя на мысли, что раньше определенно видела косоглазого, но прошло не меньше минуты, прежде чем она вспомнила, где с ним встречалась. Рука Лены машинально потянулась к горлу - это был капитан Затуловский, дважды вызывавший ее на допрос в Следственное управление ГУВД и ознакомивший с исповедью Сергея в синей тетради. А бок о бок с Затуловским, поблескивая металлической оправой очков, стоял вихрастый блондин, в котором Лена сразу же узнала оперуполномоченного УБХСС, выступавшего свидетелем по делу Тизенгауза. Все верно - с кем поведешься, от того и наберешься.

На густо поросшем соснами чистеньком кладбище в Мельничном Ручье гроб с телом усопшей опустили в могилу, вырытую между надгробиями ее мужа и сына. Лена одной из первых бросила вниз горсть песчаной земли, подождала, пока могильщики утрамбовали холмик, водрузив деревянный крест с табличкой "Холмогорова Зинаида Афанасьевна (1908-1993)", и, понурившись, медленно пошла к выходу. У ограды ее догнал Сергей.

– Бабушка велела передать...
– Он протянул Лене потертую коробочку из красного сафьяна.

Лена открыла коробочку, и ее глаза увлажнились. Внутри лежали все драгоценности свекрови - девичье колечко с мертвой бирюзой, жениховский подарок Ивана Емельяновича, и золотая цепочка с нательным крестиком.

– Перед смертью сильно горевала, что не простилась с тобой и с Сашком, глухо проговорил Сергей и, помолчав, спросил: - Ну, как там мой сын?

– Саша пишет тебе?

– Дважды в месяц.

– Тогда ты в курсе дела... Прощай!

– Обожди. Ты что, не считаешь нужным помянуть бабушку? Это же не по-русски.
– Сергей нахмурился.
– Зайди, уважь православный обычай. За столом хватит места и для твоих телохранителей...

С кладбища Лена заехала в дом на Константиновской вовсе не потому, что поддалась увещеваниям Сергея. Садясь в "волгу", чтобы вернуться в Комарово, она вдруг всем сердцем ощутила, что сафьяновая коробочка, помимо немудреного золота свекрови, таит в себе глубокий смысл: получив посмертный дар, она, Лена, становится духовной наследницей Зинаиды Афанасьевны. А символика дара в свою очередь навеяла грустные мысли о быстротечности жизни и том дне, когда она сама соберет такую же коробочку для собственной невестки.