Чтение онлайн

За время, прошедшее с января по сегодняшний день, Лена ни разу не видела Тизенгауза. Он нигде не работал и после тюрьмы с трудом приходил в себя, попеременно обретаясь то у Марины, в Веселом поселке, то в своей квартире, на Гражданке, и всячески избегая встреч с бывшими коллегами. С Мариной же она дружила по-прежнему, хотя что-то в их дружбе изменилось, причем не в лучшую сторону. Не то чтобы Марина перестала безраздельно доверять Лене, нет, но какой-то налет, а вернее сказать, тонкий ледок отчуждения периодически давал себя знать. Лена не заводила разговоров о будущем Тизенгауза, справляясь только о его здоровье, а Марина, против обыкновения, не стремилась говорить о наболевшем, что Лена не без горечи сочла вполне естественным.

Прошел час, затем еще полчаса, все давно собрались в зале, а судьи не торопились покидать совещательную комнату. Тизенгауз, согнувшись и вобрав голову в плечи, замер на скамье подсудимых, Марина целиком ушла в себя, а Лена рассеянно прислушивалась к спору, разгоревшемуся между адвокатом и обвинительницей. Забыв недавние распри по делу Тизенгауза, они громко обсуждали перипетии парламентского скандала вокруг Гдляна и Иванова, как бы поменявшись ролями: обвинительница рьяно защищала следователей Прокуратуры Союза, называя их народными героями, а старый адвокат с сарказмом утверждал, что в позиции обоих невооруженным глазом прослеживается заведомо обвинительный уклон.

"Встать, суд идет!" - перекрывая шум в зале, звонко прозвучал девичий голосок секретарши, и румяный судья, избегая смотреть на Тизенгауза, с председательского места огласил приговор. Если отбросить многократно повторявшиеся подробности, то сухой остаток выглядел не слишком утешительно для подсудимого.

Суд установил вину Тизенгауза доказанной в том, что он совершил спекуляцию иконами на эмали с целью наживы в особо крупных размерах, а именно в сумме 1450 рублей. Вместе с тем судом не было добыто доказательств того, что винтовочные патроны поместил в сейф подсудимый, а не какое-либо иное лицо. Исходя из оценки личности подсудимого, суд счел возможным избрать более мягкое наказание, чем предусмотрено законом, и именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики приговорил Тизенгауза Андрея Святославовича к двум годам исправительных работ с конфискацией имущества, полностью сняв с него обвинение в незаконном хранении боевых припасов. Мало того, суд простер свое милосердие за границы, очерченные обвинительницей, и освободил осужденного от отбытия назначенного ему наказания, поскольку тот провел в предварительном заключении 9 месяцев и 28 дней, а каждый день содержания под стражей засчитывается за три дня исправительных работ.

Пенсионеры встретили приговор жидкими аплодисментами. Марина, как и в прошлый раз, без памяти бросилась к Тизенгаузу, а Лена сразу же направилась к двери.

На улице ее попытался остановить Сергей, но она обогнула его, как фонарный столб, и легкой, скользящей походкой заспешила на Финляндский вокзал, чтобы сесть на электричку до Всеволожска.

А во Всеволожске, войдя в калитку дома на Константиновской улице, Лена окликнула:

– Зинаида Афанасьевна, где вы?

– Деточка моя!
– тотчас отозвалась костлявая старуха Холмогорова, сидевшая на низенькой скамеечке между грядками и пропалывавшая шубнику.
– Не ждала тебя, золотко.

Когда Лена приблизилась к ней, старуха протянула навстречу перепачканную жирной землей руку. Этот жест не был предложением рукопожатия, а означал немую просьбу помочь встать.

Лена подняла старуху на ноги и всмотрелась в заросли бузины, куда частенько прятался, изображая индейца-семинола, шаловливый сын.

Проследив за ее взглядом, старуха сообщила:

– Не ищи. Сашенька с обеда укатил на велосипеде.

– Куда?
– встревожилась Лена.
– Я же запретила ему кататься по улицам.

– На Сергиевской он. У Коли, у дружка своего, - пояснила старуха, целуя Лену в щеку.
– Мальчик большой, уже не привяжешь к подолу. То ли еще будет, когда Сашеньку забреют в солдаты!

Об армии Лена боялась даже думать. Только-только закончилась война в Афганистане, так началась заваруха на Кавказе. А кто может наперед знать, где кремлевские олухи ввяжутся в очередную авантюру?

– Нам надо поговорить, - сказала Лена.
– За этим я и приехала.

– Вижу, вижу, не слепая, - в раздумье произнесла старуха.
– То-то ты нынче вместо "бабульки" величала ценя по имя-отчеству. Да и Сережка твой ходит понурый, слова не допросишься. Небось поцапались друг с дружкой?

– Мы не цапались... Может, присядем?

– Обожди, сполосну руки.

Пока та бренчала рукомойником, наспех, кое-как прибитым к вековой сосне, Лена отошла к орешнику и уселась в беседке.

– Ну, деточка, бей, мне не привыкать, - подойдя к Лене, сурово сказала старуха и, опершись руками о стол, медленно, с тяжкими вздохами опустилась на скамью рядом с невесткой.
– Не держи камень за пазухой.

– Я решила уйти от Сергея. Не в силах дальше жить с ним.

– Нового кого нашла?

– Бабулька!
– воскликнула Лена и на одном дыхании выложила всю правду о Сергее.

– Фил+-р, говоришь?
– Старуха пожевала увядшими губами.
– А ты, деточка, ничего не путаешь?

Лена достала из сумочки ксерокопию страницы "Ленинградского комсомольца" с очерком о вымогателях, разгладила ее и положила перед свекровью.

– Бабулька, почитай.

Старуха надела очки с толстыми линзами и принялась читать, беззвучно шевеля губами.

– Не дамся!
– послышался из-за кустов истошный крик.
– Не имеешь права!

Лена в испуге обернулась и сквозь листву увидела гамак с матрасом, на котором Вениамин Иванович Холмогоров, дядюшка Сергея, лежа в пьяном угаре, молотил кулаками по воздуху.

– Не обращай внимания, - ровным голосом сказала старуха, склонившись над ксерокопией.
– Наш молодой человек обратно видит сон про вытрезвитель.

Лена сразу все поняла, поскольку со слов самого Вениамина Ивановича знала, что в его монотонной жизни наиболее ярким впечатлением было недавнее пребывание в медвытрезвителе, где от незаслуженного оскорбления он так разбушевался, что схлопотал в суде десять суток за мелкое хулиганство.

– Почему раньше не показывала?
– с осуждением спросила старуха, заметившая годичную давность газетной публикации.

– Ксерокопию мне подбросили накануне, приурочив к суду над Тизенгаузом, объяснила Лена.

– Что же, твой верх. Оставишь газету иль заберешь с собой?

– Могу оставить. Теперь вы знаете, почему я...

– Эх, не дожил мой Иван Емельяныч до позора, повезло ему, - глухо заговорила старуха, воздев сухие глаза к небу, - А я, горемычная, зажилась на белом свете, маюсь, гляжу вот на срамоту. Боженька, милый, да забери ты меня к себе!

– Бабулька, не надо!
– Глаза Лены наполнились слезами.

– Не учи, без тебя знаю. И про клятву мою не напоминай, не нуждаюсь. А что у меня на душе, про то говорить не будем.

Десять лет назад, когда Лена, беременная и совершенно растерянная, поздней осенью приехала сюда, не зная, как поступить, Зинаида Афанасьевна уговорила ее согласиться на брак с арестованным внуком и, опустившись перед нею на колени, поклялась, что, если Сергей после суда не возьмется за ум и не станет честным человеком, она первая скажет Лене, чтобы подавала на развод.