Чтение онлайн

Подхожу к знакомому домишке, устало поднимаю глаза и… Неужели? Из-за приоткрытых ворот пробивается тусклый свет. Осторожно стучу, нажимаю на скрипящую створку.

– Господин Чхве Мансик! Я могу войти? Это снова я! Мы можем поговорить? Просто поговорить и всё?

Открывается такая же скрипучая дверь дома. Старик молча смотрит на меня. Не зная, чего сейчас ожидать – брани, следующего килограмма соли или вовсе гневных пинков – я низко кланяюсь, прижимая к груди, как пропуск, купленную для него упаковку с соками.

– Добрый вечер, харабоджи! Как ваши дела? Вы меня узнаете? Мы приходили в понедельник с моим младшим. Можно с вами поговорить?

Хозяин отзывается – безо всякой приветливости, но хотя бы не кричит:

– Входи уж…

Тороплюсь за стариком, пока он не передумал. Скинув туфли, прохожу в маленькую темную комнатку. Оглядываюсь, переминаясь, пока Чхве Мансик не машет мне:

– Чего там застряла, сюда иди!

Выставляю на низкий старенький столик свое подношение, сажусь напротив хозяина, но все кручу головой по сторонам. Углы дома завалены какими-то тряпками, бумагой, помытыми и грязными бутылками. На старенькой кухне – остатки еды, в проеме соседней комнаты видна неубранная постель.

Здесь пахнет бедностью, затхлостью, старостью.

Безнадежностью.

– Чего разглядываешь?

Спохватившись, опускаю глаза, бормочу:

– Простите, харабоджи, я просто…

Что «просто» и сама не знаю, к счастью Чхве Мансик продолжает:

– Домом всегда дочка занималась, все намывала, мне-то сейчас зачем…

По его кивку замечаю стоящий на старом телевизоре снимок с траурной лентой. Поднимаюсь, подхожу ближе. Фотография Чхве Ынсоль, видимо, сделана на выпуске из колледжа: черная магистерская шапочка, мантия, букет в руках, ослепительная улыбка… Машинально кланяюсь и ее портрету.

– Какая красивая! – Девушка, снятая, наверное, в один из самых своих радостных дней, и впрямь хорошенькая. Вся в сиянии счастья. Трудно поверить, что всего через несколько лет ее не станет.

– Да, - соглашается старик.
– Вся в меня!

Я гляжу на его иссохшее обезьянье лицо: и ведь не шутит! Откашливаюсь, усаживаюсь попрямее, складываю руки на коленях.

– Господин Чхве Мансик, соболезную вам в вашем горе. Знаю, что нельзя ничем и никак возместить такую тяжелую утрату, но я все же хотела бы помочь вам… - произношу затверженную наизусть речь, хотя постепенно понимаю, что меня не слушают. Хозяин просто глядит сквозь блеклыми старческими глазами, равномерно и медленно кивая.

Даже когда я умолкаю, так и продолжает кивать.

– Господин Чхве? – осторожно окликаю я. Старик как будто просыпается, сосредотачивает взгляд на мне. – Как вы думаете, могли бы мы с вами прийти к кому-нибудь соглашению?

– Знаешь, что они мне сказали? – спрашивает хозяин неожиданно.

– «Они» – это?..

– Начальство дочкино, - он вновь мотает головой в сторону снимка.

Могу себе представить!

– Нет.

– Сказали, никто ее вовсе не заставлял задерживаться еще по пять часов каждый день и в выходные работать! Просто Ынсоль слишком медленная, ничего не успевала, вот и наверстывала в свободное время…

Крепко сжав губы, чтобы не сказать лишнего, киваю: знакомая песня! Приходи на работу раньше всех, уходи позже своих сонбэ, и уж тем более, начальства! А что то самое начальство до ночи просто в своем кабинете газетку почитывает, потому как он, допустим, «гусиный отец[1]», и дома его никто не ждет – это неважно!

– Вот как…

Старик глядит в лицо своей смеющейся дочери.

– Она ведь мне говорила… Жаловалась, как ей тяжело. Всё на нее грузили, свою работу спихивали, еще и ругали постоянно… Ынсоль плакала то и дело. Знаешь, что я ей всегда отвечал?

У меня сжимается сердце. Знаю.

– Нет…

– Всем тяжело, говорил. Ты молодая, здоровая, втянешься… Терпи, работай, что ты сопли распускаешь! Разве я так тебя воспитывал? Думаешь, нам в жизни легче было? Последнюю неделю она и не спала совсем: мол, папа, большой проект у нас, пре-зен-та-цию готовлю, - произносит он по слогам. – И ела мало, только кофе пила. А я ей всё: «старайся да старайся»! Покажи себя, заслужишь уважение!

– Мама тоже всегда так говорит!
– неожиданно вырывается у меня. – Я уже и жаловаться перестала… Знаю, вы, взрослые… хотите, как лучше, чтобы ваши дети не были слабыми, никогда не сдавались… боролись… Но…

…Но так хочется, чтобы кто-то просто тебя обнял, пожалел, утешил, по голове погладил, как в детстве. Успокоил: все будет хорошо, ты молодец, ты справишься! А если нет, тоже ничего страшного, в следующий раз получится… А не твердили бесконечно: значит, мало стараешься, ленишься, плохо работаешь!

Старик вновь переводит взгляд с портрета дочери на меня. Всматривается, словно силясь что-то увидеть. Или кого-то?

– Твой малец сказал, ты в той проклятой компании стажер.

– Малец?

– Ну тот парнишка, с которым ты прошлый раз приходила!

– А-а-а… когда вы его видели?

– Да пятый день здесь ошивается, вот, считай, только перед тобой был.

Не верю своим ушам:

– Ким Ючон?! Он к вам приходит?

Старик кивает даже с проблеском веселья на морщинистом лице:

– Так и шастает! Упертый какой, страсть! Гостинцев мне таскает, выпивку! Даже картон со мной собирал. И бутылки! Гнал его, ругался, затрещину от раздражения влепил разок. Не отстает, все смеется, да дай, говорит, помогу тебе, дедушка!

Выдаю нечленораздельный звук, не в силах представить белоручку Ючона, копающегося в мусоре. Еще и подзатыльники получающего. То есть все то время, когда я думала, он гуляет и бездельничает, парень ездил сюда, в Ёнсан-гу, как на работу!

– Говорит, тебе тоже несладко там приходится, а?

Повожу плечами:

– Ну, наверное, не так… да, конечно, не так, как вашей дочери! Новичку везде нелегко. Я сама этого мальца… то есть Ким Ючона, постоянно ругаю. Правда, его-то как раз есть за что!

– Характерный, а?
– подмигивает старик.

Невольно улыбаюсь:

– Да. Но и я тоже… с характером!

Хозяин бесцельно двигает туда-сюда принесенный сок, зачем-то сосредоточенно совмещая угол коробки с углом стола. Произносит, не поднимая глаз:

– Скажу тебе то, чего никогда не говорил моей Ынсоль, и зря не говорил. Не ходи ты на эту самую работу, как на смерть!

Немо смотрю на него. Чхве Мансик продолжает бормотать, уставившись на коробку, словно зачитывает состав сока: