Чтение онлайн

Наконец я отважился и вышел из-за куста.

–  Добрый день,- поздоровался я.

–  Здоров,- ответили те, с любопытством рассматривая меня.

Но постепенно их любопытство проходило, и пастухи начали вести себя заносчиво и даже воинственно. Они обступили меня, и казалось, что вот-вот, словно петухи, вступят со мной в драку.

–  Откуда взялся?
– схватив вдруг меня за грудь, спросил долговязый, длинноносый пастух в немецкой пилотке и коротеньких смешных штанишках, подпоясанный красноармейским ремнем.

Он очень напоминал мне Буратино. Мне так и хотелось схватить его за нос! Если бы это было в другой раз, я показал бы ему, как цепляться! Это ничего, что он немного выше. А пока надо терпеть,- ведь в село без пастухов и не пробраться. Там часовые зорко следят за лесом…

–  Откуда, спрашиваю?
– повторил Буратино, строго насупив белые брови.

–  Ниоткуда,- вздохнув, ответил я и, жалостно скривившись, добавил: - Нищий я… Папка с мамой погибли…

Но это не растрогало долговязого.

–  Врешь, ты вор!
– сказал он сквозь зубы.
– Вчера под дубом кто мой пирожок украл?..
– и, замахнувшись, сразу ударил меня по лицу.

Я пошатнулся, но не упал. Ужасно обидно было. Кулаки сами по себе сжались. Так и подмывало наброситься на долговязого, повалить его на землю и бить, бить!.. В ту минуту он показался мне в сто раз хуже врага. «Вор»! Как это обидно!.. На партизана сказал вор!.. Это на того, кто не спит ночами, кто часто мокнет под дождем и по шею сидит в болоте. Кто ежедневно рискует жизнью, может, ради него рискует, чтобы он был счастлив!.. Я уже было замахнулся, чтобы дать «сдачи», но сразу же сдержался и горько заплакал. Сдержался потому, что вспомнил командира, бойцов, которые ждали моих разведданных… Заплакал от обиды и еще потому, что нельзя достойно ответить.

Я хорошо помнил приказ командира о выполнении задания. Твердо знал, что вступать в драку с пастухами не следует, это обострит наши отношения, и тогда будет труднее, а то и совсем невозможно попасть в Радогощу… «Надо терпеть. Надо терпеть»,- приказывал я сам себе.

Неожиданно в мою защиту выступил один из пастушков, Он был моложе Буратино, ниже ростом, уже в плечах, Ему было лет одиннадцать, не больше. Подойдя к долговязому забияке, мальчик ударил его кулаком в бок и хрипло проговорил:

–  Чего привязался к человеку? Говорил же вчера, что твой пирожок съел Серко тетки Губрейки.

–  Не ври! Это он его украл!
– не отступал Буратино, ухватив меня за рубашку.

–  Ничего я не вру! Ты сам врешь! Вон Коля тоже видел. И, хотя Коля подтвердил кивком головы, Буратино все равно не сдавался:

–  Если не украл, так украдет. Зачем сюда пришел?
– вопрошая, дергал он меня за рубашку.

–  Не к тебе пришел,- заступился мальчик.

–  И не к тебе! Подумаешь, защитник нашелся, я… - и толкнул его в грудь.

–  Ты полегче, а то расскажу папке, будешь тогда знать… - насупившись, ответил мой защитник.

–  Очень я испугался твоего папку,- сказал Буратино и, отпустив меня, подошел к мальчику, - Хочешь, дам?

–  А ну дай…

–  Ну и дам!..

Однако не ударил. Видно, он все же боялся отца этого мальчика. С незнакомым куда безопасней иметь дело, и Буратино опять привязался ко мне:

–  Ну, зачем ты сюда пришел? Что тебе тут надо? Я не мог сказать правду.

–  Хлеба пришел просить,- жалобно протянул я.

–  Нашел где просить. Убирайся отсюда!
– и толкнул меня в грудь.

Но уйти я не мог. Мне нужно было мимо часовых пройти в село вместе с пастухами. «Как же с ними помириться?
– думал я.
– Если бы не Буратино, с теми ребятами проще было бы. Что делать?» Тут я вспомнил о ножике, который лежал у меня в кармане. Вытащил его и сказал:

–  А выменять хлеба можно?

Заметив красивый нож, Буратино сразу же переменился. Потеплел его взгляд, прояснилось лицо, а голос стал мягким и даже приятным. И как будто нос у него стал поменьше, и ноги короче. Он весь как-то похорошел и уже не казался мне таким противным. Схватив ножик, он спросил:

–  Немецкий?

Я кивнул головой.

–  Не ври.

–  Не вру.

–  А почему тут нет фашистского знака?

–  Потому, что… на мелочах они не ставятся,- ответил я.

–  Много ты понимаешь!.. У меня дома есть ложка с выделкой вместе. С одной стороны выделка, а с другой ложка. И там знаешь что - череп и кости выбиты! Эсэсовская ложка! Мне мать из Сантарки принесла, там партизаны целый гарнизон разгромили…

Он смолк на минуту, задумался. Потом безразлично махнул рукой и сказал:

–  Так и быть, пускай будет без фашистского знака! А то, может, ты где украл его,- так меня еще повесят. Пока вернутся наши, я еще себе достану и со знаком.
– И пояснил: - Это я для истории, для школьного музея собираю! У меня есть… - но осекся и перешел на другое: - За нож я дам пирожок с грушами и черникой, только чтобы до обеда за коровами моими присматривал. А то я хочу свисток сделать.

Я очень обрадовался: присматривать за коровами - это значит войти с ребятами в контакт, а там дело пойдет! Но на всякий случай затаил свою радость и неудовлетворенно проговорил:

–  Немного маловат твой пирожок, но что поделаешь, есть очень хочется. Ладно.

Бегая босиком по колючей траве, я гонялся за непослушными коровами. А когда пастухи гнали скотину домой на обед, я тоже, срезав прутик, пошел с ними. Возле крайних хат стояли немецкие часовые с автоматами на груди. Поравнявшись с ними, я заволновался. Но те не обратили никакого внимания: какое им было дело до того, пять пастушков плетутся за коровами или шесть!

В селе я вытащил из кармана котомку, надел на плечо и пошел от одного двора к другому просить хлеба. Зайдя в первую хату, жалобно скривился и тоненьким-тоненьким голоском затянул:

–  Те-е-те-ень-ка-а, дай-те-е ку-у-со-о-чек хле-е-ба-а…

И, пока тетка резала хлеб, я осторожно, одним глазом шнырял по хате - рассматривал врагов. А они, постелив на пол солому, лежали себе, храпели. Некоторые играли в карты, о чем-то говорили между собой. В углу стояло их оружие. Я сосчитал эсэсовцев, взял у хозяйки кусок хлеба, низко поклонился и поплелся к другой хате. Никому и в голову не пришло, что я партизанский разведчик!

В хате под железной красной крышей были эсэсовские офицеры. Увидев их, я еще больше скривился, еще жалобнее и тоньше протянул: