Чтение онлайн

Гиляровского сильно тревожило, что овладевший приемами такого боя может наделать много бед.

– Владимир Алексеевич, но разве по улицам не разгуливают люди с саблями и револьверами? Чего проще ткнуть клинком в живот и располосовать кишки. И годами тренироваться не надо, а ведь сабельками не машут, - резонно возразил Зверев.

– Ну, сравнил тоже, есть же кодекс чести и, наконец, культура.

– Владимир Алексеевич, но разве Коля Львов сейчас дрожит от желания свернуть кому-то шею?

Возразить Гиляровскому было нечего.

– А если говорить о поле боя?
– продолжил Зверев.
– Те же мужички штыками и зубами рвут противника, но бой кончился - и сидят они у огонька. Вспоминают своих детишек. Разве не так?

– Ты, Дмитрий Павлович, не прав. Война всегда ожесточает души, - резонно заметил Михаил Петрович

– Эт верно, за все приходится платить. Только и бой, что я вам показал, не для всех. Дать его пластунам, так это хорошо. Дать его всем подряд вроде бы и ни к чему, да и не смогут им овладеть люди неразвитые. Это элитное искусство.

Дима немного помолчал.

– А с другой стороны, здесь учат не убивать, а биться с уважением к сопернику.

Эту особенность отметили все приглашенные. Для воспитанников Зверев был Учитель, а приветствия борцов перед боем не выглядели формальностью.

Проводив гостей и попивая чай, Гиляровский не выдержал:

– Дмитрий Павлович, где же ты такому выучился?

– Длинная история, Владимир Алексеевич. Дед мой, царствие ему небесное, - привычно уже перекрестился Димон, - много путешествовал по России. Побывал он и в Сибири, и на земле Кольской. Где не знаю, а теперь спрашивать не у кого, но в одном ските этой борьбе его научили староверы. Они дали ему это знание, сказав, что это тайная славянская борьба. А еще дед много рассказывал о Гиперборее. Так он называл колыбель нашей цивилизации, да я слушал вполуха, теперь же о том приходится только сожалеть.

Дима на минутку задумался.

– Ну, а как уехали в Америку, так дед стал сдавать. Вот он и нанял местных, чтобы те научили меня биться. А сам давал только самое главное, да и то, наверное ... стареть же начал, - закончил Дмитрий.

В начале двадцатого века мистицизмом со всеми его вульгарными разновидностями была охвачена вся Россия. Кружки спиритуалистов собирались почти в каждом доме. На таких 'посиделках' при свечах публика старательно пялилась в зеркала. Все желали получить тайные знаки, желательно к деньгам. В цене были и состоятельные женихи. К молодой вдове мадам Чистяковой друзей пригласил Зверев. Завывания хозяйки дома наполнили душу Федотова воспоминаниями о загробных голосах, льющихся с канала РЕН TV. Тамошние придурки постоянно несли подобную ахинею. Финалом был клекот хозяйки: 'Так явись нам дух моего благоверного, да ниспошли нам добрый знак'. Такого не выдержал даже Мишенин - от его лошадиного ржанья погасла пара свечей. В итоге друзьям пришлось быстренько ретироваться. Между тем 'общественным поглуплением', ни мало не смущаясь, переселенцы пользовались - такова натура человеческая. Вот и господин Гиляровский не то чтобы до конца поверил сказанному, но был вынужден принять, как привычное и знакомое.

– М-да, но как такое искусство могло быть забыто, сохранившись только на краю света? Уму непостижимо, - сомнения в голосе репортера прозвучали.

После демонстрации тайной борьбы репортер стал частенько величать Димона - Дмитрием Павловичем.

***

Несколько дней спустя.

Еще до презентации клуба Мишенин с Федотовым стали его завсегдатаями. Борис частенько сходился в вольной борьбе с Колей Львовым. Ильич ограничивался разминками, лишь изредка Звереву удавалось подвигнуть его на отработку пары приемов самообороны.

Удивительно, но среди будущих борцов подросткового возраста Мишенин пользовался непререкаемым авторитетом. Уважение к нему выросло до небес после того, как Владимир Ильич взялся репетировать по математике одного из пареньков. Зверев как-то услышал разговор: 'Васька, ты представляешь! Доцент так много знает! Он даже звезды на небе может сосчитать!' Уточнять, что за звезды мог считать близорукий Ильич, Дима не стал.

Зверев же все глубже втягивался в клубную работу, можно сказать горел своим первым собственным делом. Одновременно он озаботился выявлением психологических особенностей участников. Мишенин по этому поводу ехидно заметил, мол, лучше поздно, чем никогда вспомнить, чему учили в просвещенном времени. Между тем, что-то такое Зверев нарыл, ибо двоих отчислил. Одним из приемов являлся разговор в командирской. В присутствии тренеров или с глазу на глаз - это решал Психолог.

Федотов с Мишениным попивали в командирской чай, когда туда вошли Зверев и Виктор Шульгин. Молодой жандармский поручик был едва ли не самым дисциплинированным из воспитанников. Зверев привлек его в надежде слупить с жандармского управления денежки. Пока не получалось, но надежда, как известно, умирает последней. На самом деле он пригласил двоих, но второй, не выдержав, слинял. По этому поводу Зверев изрек: 'Жандарму собачья смерть'. При этом Димон ни в малейшей степени не испытывал к жандармам неприязни - сработало его пристрастие к 'боцманским' шуткам.

Виктору Сергеевичу Шульгину только-только исполнилось двадцать шесть лет. Был он темно-рус и сероглаз, с теми чертами лица, что через десяток лет должны подчеркнуть твердость характера. Хорошего роста и правильного телосложения, он и манерами заметно выделялся среди остальных воспитанников. Зверев познакомился с ним через Гиляровского.

Федотов давно разбирало любопытство, что это за фрукт 'в мундире голубом'. Не прочь был поболтать с офицером и Мишенин. Вове сделали внушение, чтобы тот случайно не брякнул лишнего и вообще был паинькой. На удивление Ильич согласился - не иначе в тот день в природе произошло что-то особенное, может, рванул вулкан Фудзияма, а может, соседский кот нагадил.

Гость выразил всем приветствие. Присел. Кивком поблагодарил Зверева за налитый чай. Глазами поискал бокал - дома в имении чай пили только из большой посуды.

– Виктор, мы пьем из маленьких чашек, в них лучше слышен чайный аромат, но если хочешь - принесут.

– Да что Вы, не надо, - взмах руки, - так даже лучше.

Ильич поведал о чайной церемонии, добавив, что все пошло из Китая, а японцы по большей части выходцы из Кореи. Гость внимательно слушал. В завершении 'лекции' Мишенин открыл источник своих познаний:

– У меня был приятель, кореец Виктор Цой, так он знал и китайский, и японский.

Федотов от греха подальше решил сменить тему, его интересовало другое, тем паче Зверев никаких ограничений в теме разговора не ставил.

В отличие от Зверева, отношение Бориса к жандармам было неоднозначным. В детстве они были все, как один, очень усатыми 'плохишами'. В зрелости он сообразил, что жандармы, считай, те же менты, но и к последним он испытывал иррациональное недоверие. Основанием к тому была лежащая на большинстве из них печать профессионального цинизма, примерно такого же свойства, как и на медиках. Пришлось настраиваться на положительный лад. В итоге протекал обычный разговор, какой бывает, когда встречаются люди, мало знающие друг друга, но испытывающие взаимную симпатию.

– Сколько у вас братьев?

– Как матушка?

– А в Чили жарко?

– Попробуйте вот это подсоленное печенье.

Оказалось, что Шульгин родом из обедневшей дворянской семьи, братьев и сестер у него шестеро, он старший. Отец недавно умер, переложив на него бремя ответственности. В гимназии изучал латынь и греческий. Неплохо знает и немецкий - читает в подлинниках. Немного знает французский, спасибо маме.

– Удовлетворите мое любопытство: как у нас готовят жандармских офицеров, как туда попасть? Какие дисциплины вы изучаете, преподают ли вам математику и точные науки?- задал свой вопрос Мишенин.