Чтение онлайн

— Раньше никак не получится, Розалинда. Это объятье, непозволительное и черствое, вызвано чувствами. Светлыми! Никакого порока, никакого сладострастия. Уж поверьте мне! Отчего же не обнять хорошенького человека, ну, позвольте ж… — Амери замешкался. Она смотрела на него неотрывно, но так пусто, что ему становилась тесно, хотелось вернуть все в недалекое прошлое и успокоить свои порывы… Эх, если бы! — Помилуйте, знали бы Вы, как интересуете меня! Любопытно слушать и смотреть, и, я признаюсь, что Вы согласились на встречу и изволили сесть со мной в одну карету. Это правда многого стоит, — голос его кидался к волнам: то тихий шелест, то громкий, грозный вихрь. Розалинда была из тех, с кем хотелось церемониться, и чью натуру можно было обозревать со всех точек. Конечно, не всегда тон соблюдался, был на гране разоблачения. — Я Вами давно интересовался… давно! Чтоб Вы знали, милая моя Розалинда! Даже Филя тогда не знал о Вас и не хотел, напуган он был ужасно свадебкой предстоящей. Пусть Вы и знаете обо мне много плохих вещей, но часть из… даже половина — пустота. Да, именно, — кивнул своим словам, глядя на ее немое удивление. — И теперь не верите? Это очень печалит, а так хотелось примкнуть к Вам ближе, не только телом, но и душой. Вы прекрасны, и я посвятил бы Вам стихи, да никогда не писал. Может когда-нибудь… Когда-нибудь, как говорится. Верите ли в подвиг Имберда? В ту любовь… верите? Только одно слово, и я знаю, чем ответить, не медлите!

— В-верю, — ответила Розалинда, смущенная его болтливостью после затишья. — И зачем Вам все это?

— Ну вот! — радостно воскликнул Амери, придвигаясь к ней. — И, значит, в мои чувства верите. Что же это за действо такое, которое подвигом прозвали? Безграничная любовь к близкому, живому… Я не так выражаюсь, если еще раз так произойдет, то не ищите второго смысла, пожалуйста. А вот и Вы стали спокойны… хех, посветлели будто. И почему же в такие жертвы верите? Что же, значит, любили кого так же сильно, да?

— Да… Любила, — она помедлила, едва ли не сказав: «Люблю». Но привлекать лишние расспросы не хотелось. Розалинда знала, что прежде нужно было выдумать историю, и что ее многолетняя привязанность совсем осмеется, Афелиса подвергнется риску. «Если люблю, то хочу, чтоб она счастливой была. А если так не будет, то и я неспокойна буду. Но разве могу я узнать как она живет, и живет ли вообще?»

Легенда эта будто бы не имела истока. Безызвестно, откуда взялся Имберд со своим подвигом, и кем была та девушка — зачинщица его жертв, оставшаяся безымянной. Но детали эти настолько мелочны, и народ поверил, что земля, на которой родился человек, какой бы рыхлой, бесплодной не была бы, не вживается в натуру человеческую, а значит, и никаких последствий не приносит. Следовало остановиться именно на внутренних качествах. А подвиг этот ставили в образец искренней любви, осторожной и правильной. Чем же заслужил Имберд такую память? Некоторые скептики твердили, что глупо мстить, и что вовсе не любовью горел он, а желанием: самым пошлым и осмеянным. Другие, что девушка из дворян сама вызвала воина на такой грех, побудила предать войско ради себя: бесчестной, грязной любовницы. Розалинда же верила в ту искру, которая блестит иногда в середине пути, которую так сложно уловить и осознать — влюбленность… Прекрасна ли?

— Тогда я могу говорить откровенно, раз Вы так страстно любили. Говорю именно о чистом чувстве, а не о привязи. Но, кажется, и та любовь Имберда не погибла, а продолжала жить в ее сердце. Он же погиб на том поле… Ладно, опустим это. У Вас не должно быть упреков, Вам незачем злиться или ругаться. Все попусту будет. Я говорил, что интересовался Вами, да… И тогда я пытался раздобыть о Вас как можно больше знаний. Но нет, не подумайте! Следить я уж точно не собирался. Так, между делами. Вы известна в светских разговорах, и по сей день остаетесь. Разгорелся скандал, связанный с Дарьей. А я думал, она поступит умнее и станет молчать.

— С кем скандал? — с опаской спросила Розалинда: «Неужели по городу уже разнесла? Себя же погубит!» — Со мной, да?

— Во многом задевает Вас, — он кивнул, и, облокотившись о колени, примкнул подбородок к костяшкам. — Жалости выпрашивает. Уже и бедняжку того опросила, и меня, а Филя молчит, плечами пожимает, точно немой. Ничего не знает. Вот, как мы верны Вам, Розалинда, — он улыбнулся, и тут же поправился. — Ну-у-у, о нем ничего сказать не могу. Не залезу в его голову. Но зайчик-то ушки на востро держит, лапки поджал, да поскакал мне царапать… бумажки всякие. Отец на него вообще не смотрит. Как по Филеному велению, по Филеному хотению. Ух, сказки!

— И как она жалость выпрашивает?

— Как обычно, — ответил он, шаркая ногами по листве. — Кидается ко всем, кто только состояние имеет. Чтоб пожалеть. А кому она нужна? У меня всегда были сомнения насчет нее… И сынишки, они же пропадут с такой женщиной! Себя воспитать не может, на что их заделала? Разве подобающе? И Вас на свои плечи взяла. А сейчас ходит и выплескивает на всех слезы. Хотя… это работает. Все стали относиться к ней милосердно, ибо «у бедненькой опекунши дочка сбежала», как дальше жить? Вам в Улэртоне лучше вообще не появляться. А хотите, в Блоквел уедем? Вас держит что-то? Батька у меня пока не собирается помирать, так что, как далеко не гляди… А все равно наследство не увижу! Только скажите, и я порешаю все вопросы.

— Как это, прямо сейчас? Не сдурели ли?

Розалинда молча подняла почти грустное лицо и с оскалом ненависти ответила. И ничуть не странной показалось Амери вся та нескрываемая язвительность, медленно выступающая во взгляде. «Зачем зубки скалишь не заточенные? — усмехался он, глядя на высохшие слезы. — Потом же вновь заплачешь, и еще хуже…»

— Вы же знаете, что творится, — добавила она, отвернувшись. — И в какой Блоквел? Там опаснее. Лучше забыться куда-нибудь и заснуть вечным сном.

— Не вся земля там отравлена. А, знаете, куда не поезжай, где не оставайся, а повсюду война! Я не знаю, где спокойнее, наверно, в Гроунстене каком-нибудь.

— Как это в Гроунстене? — в недоумении спросила Розалинда, оставив воротник в покое. — Это же ядро всего, что сейчас творится. Как там может быть спокойнее? Не глупите. На острове должно быть опаснее всего, чем в других государствах.

— Все зло оттуда исчезло. Ну, так говорят, — Амери пожал плечами. Откинулся на спинку и, поддавшись лучам солнца, прикрыл глаза.

— И кто говорит? Неужели охотников больше нет? Если так, то в Гроунстен — самое то.

— Эх, да сам-то я не знаю! — выдавил он с раздражением, почесывая виски. — Голова уже болит от этих разборок. Давайте хоть сейчас отвлечемся. Могут возникнуть моменты, из-за которых Вы вновь погрустнеете… Разве оно надо Вам, мне, всем?.. И вправду Вам чая, может? — мужчина выпрямился, обхватив край скамейки двумя руками, и вгляделся в нее. — Это скрасит ранний вечер. Домик славный, а закат… Каков закат! — проговорил он с нотками восхищения и поднялся. — Дорожу каждым моментом, проведенным с Вами. И неприятно будет вспоминать, если…

— Хорошо, — прервала его Розалинда. Понятно, что говорить об этом ей не хотелось, как и тогда. — Идите. Я скоро приду, только позовите.

— Давайте вместе пройдем, м? — он склонил голову и с улыбкой подал руку. — Осмотритесь хоть. Поглядите, как свободные люди живут.

Амеан поднялась с его помощью, разгладила подол платья и кивнула, понимая, что спорить бессмысленно. Всякий вздор с таким человеком не вызовет в нем даже укора, что уж говорить об обиде. Все для него — шутка, выдавшийся момент, чтоб вдоволь посмеяться. И вскоре незаметно он приобретен власть и с ухмылкой будет, как полагается, править над ней. И для чего же такой стыд на девичью голову? Лучше промолчать и не поддаваться незаметным уловкам, выудившим ее, в конце концов, на крючок. Они вновь поднялись на крыльцо: Амери пропустил Розалинду и, закрыв дверь, двинулся к широкой арке.

Нервная дрожь, разражавшаяся ранее, точно гром, перешла в какую-то болезненную: она ощущала даже озноб. С усилием Розалинда стала всматриваться во все встречающиеся предметы, рыскать глазами по тумбам, как бы в поиске развлечения, но все сводилось к задумчивости. Плохо удавалось рассмотреть быт редко посещаемого дома. Замок не брякнул — значит, безопасно. Опять же, поминутно вздрагивая, девушка пыталась осмотреться, что забывала, о чем думала и что происходит. Мысли бегали в замкнутом круге, нескладные и выбившиеся из ряда. Коридорчик пустовал. По левую сторону — вешалка, посередине — лестница на второй этаж, а направо — кухонька. Все виделось миниатюрным после замков и приемных комнат, что нагоняло уют, но понимая, при каком обстоятельстве и с каким человеком она здесь, словно заточенная — страх не давал разрядки. Или лучше бежать, пока он занят, пока не слышит? Или только к ней и прислушивается? Розалинда положила ладонь на дверную ручку, заглянув за арку: Амери, повернутый спиной, стоял у стола, и лишь локти его двигались, назад и вперед. «Может, искоса поглядывает, а я не вижу? — допустила она эту мысль. — Вроде что-то наливает. А если отрава, если я усну… а дальше что? Зачем ему усыплять меня? Опыты на мне делать, или что похуже?» «Что похуже» представлялось ей смутно. Она вспомнила о россказнях девчонки, о том, как ее били, пытали и заставляли… Об этом и подумать страшно. Ноги ее отяжелели, Розалинда почувствовала резкий порыв ко сну. Будто сбылось!