Чтение онлайн

Разговор этот продолжался еще два часа, и свелся в пошлейшие темы, от которых Розалинда нос воротила и отвечала брюзгливо. Все же, здешние красоты не воспламенили в ней небывалого восторга. Может, Амери хотел что-то да показать, только передумал, как бывает, в последнюю минуту. Ведь порывался же он, чуть ли за руку ее не дергал, вел куда-то… А ее опасение щекотит, предупреждая об опасности. Вскоре пришло время прекращать болтовню и выходить на крыльцо. На счастье, давешних выходок не повторилось, и Розалинде показалось, что он сдерживал себя, все стремился прикоснуться, как тогда, со всем жаром и страстью. Подбадривал ее, как старый друг, однако вспоминался ей тот конфуз, что такие мысли тут же отпускало. Усевшись, наконец, в карету, девушка облегченно выдохнула и подумала: «Какой друг? Я даже не знаю, кто он мне. И не приятель, знакомый тогда? На встречу с которым я вряд ли соглашусь». Встретил их тот же кучер: мужчина с завитыми усами, хлюпающий носом, и смотрящий с вызовом. Дерзостью он был наполнен так же, как и желанием получить рекомендацию от Амери. Взобравшись на козлы, взмахнул кнутом и лошади, прежние упрямые быки, поскакали по склону. Позже, когда спуск миновали, Амери сказал, что дворецкий прибудет в домик и закроет его, он недалеко гуляет и труда не составит провернуть ключ в замочной скважине.

***

Листья кружились в безумном круговороте: коричневые, совсем потухшие, зеленые и желтые — смертники, уносящиеся вдаль. Тучи разгоняли облака, громыхали и проливали слезы… Печаль свою об ушедших теплых деньках. Солнце перестало светить, гордое, оно закатилось за беспроглядными серыми сгустками. Вновь замерцало вдалеке. Карета покачнулась; из нее вышел Амери, расплатившись с кучером, махнул ему и направился по дороге, заметанной пылью и расплескавшимися лужами. Нужно спешить, непременно, иначе и он закружится в черном вальсе! Кудри его развевало, спутывало и превращало в копну. С ресниц стекались дождевые капли, разбиваясь о нос. До здания оставалось немного. Кругом все тихо, так тихо, что, кажется, скоро затворит предвестник чего-то ужасающего. Глубокое ущелье чернело направо: за ними рисовались темные вершины гор на помутневшем небосклоне. Сквозь серые массы мелькали звезды: далекие и неприступные. По обеим сторонам тропы выстроились тонкие нагие стволы, острые камни торчали, выглядывали кустарники, отпускающие свои кроны в странствование. Вдалеке громыхнула молния, тучи озарились мгновенным светом. На холме хмурилось облако, что казалось на засверкавшем небе грязным пятном.

Уж теперь он мог различить дом своего подручника, окруженный высокими кровлями пристроек, в окнах мелькали приветливые огоньки. Его легкие обволок сырой, холодный запах: мужчина, поднимаясь по лестнице, прижал ладонь ко лбу, да глаза сощурил от летящей пыли. Ощупью он наткнулся на огромный булыжник, оперся на него бессильно, и вдруг разглядел светлую полосу. Из двери вышел хозяин, покуривавший тонкую папиросу. Он был лет сорока: смуглое, приплюснутое лицо, поседевшие усы и бодрый, несоответствующий взгляд всему ему старческому виду. Одет был в черный сюртук, а под ним галстук. Разглядеть всего одеяния не мог, ибо рисковал глазами. В ту же минуту подручник подбежал к нему, схватил чуть выше локтя и поволок к двери. Измотанный дорогой, Амери глядел на него с благоговением, искренней благодарностью и, кашляя от распространявшегося дыма из папиросы, шагал вслед. Вскоре и она потухла. Снова отступ, сильная хватка тянула вперед, попутно бушующему ветру.

— Ведь этакий народ! — кричал он, посмеиваясь. Морщины его погрубели, исказились. — Чего лезет на смерть? Вы нам нужны еще, не подумывайте сдыхать, как скот бродящий.

Ответа не последовало. Голос его охрипший, еле-еле срывавшийся на крик, понесся по воздушным волнам совсем напротив. Когда добрели до низенького дома, подручник толкнул его вовнутрь, словно собаку, и захлопнул дверь так, что ветхие стены затряслись. Едва ли опомнившись от того природного сумасшествия, Амери припал к стене, постучал по полу, избавляясь от прилипшей грязи на подошве, и, встряхнув мокрыми волосами, приложил ладони к лицу: всего его облило, как из ведра. Послышались возгласы, но он их не различал-то шибко:

— А, вот он! Соизволил прийти, — мужчина похлопал Амери по плечу, стискивая его ослабевшую ладонь в рукопожатии. — А мы откланяемся! Не стыдно ли прятаться, как школьник какой-то? Опомнись уже. Сегодня не уйдешь, здесь ночевать все будем.

— Он того и гляди, подцепил кого-то. Все кучера нанимает. Ну, потом расскажешь все ваши подробности… Сейчас дела до этого нет. Промок ведь, хоть раздевайся и весь сушись, — сказал другой мужик и, приобняв за плечи, повел Амери к скамейке. — Запоздал ты, уже думали, что опять не придешь. Ну, дождались! Встречайте, ветреного нашего! Это его нам свыше послали, медом обмазанного.

В одно мгновение мужики окружили его с шумом и усмешками: смотрели друг на друга, побежденные решительным видом одного вошедшего, который воспроизвел фурор на все их сборище. Амери усадили на скамью, и он, бессильный, глядел исподлобья на зачинщика, да скрипел зубами, не выдавливая из себя ругательств. Вдруг толпа расхлынулась, как волны в море, кто-куда: некоторые припали к стене, и, угрюмые, как змеей отравленные, косились на других, пережевываю что-то за разбитой щекой, кто-то ласкался к командирам, обдирал с них приказы, и, верные, клялись в исполнении. Когда один из толпы подручников — Эстер (имени его в обиходе никто не использовал, полагавшись на чин, и, должно быть, думали, что так положено — обращаться со всем почтением) — увидал его, одинокого на скамье, расправил подол плаща и поклонился, как старому знакомому, но Амери, не заметив, дернул рубашку и отстегнул верхнюю пуговицу. Веки его синеватые прикрыты, но вдруг вздрогнули: подле него кто-то сел.

— Здравствуй, Хендерсон, — сказал Эстер отрывисто в кулак. — Давно не собирались, я вижу, изрядно тебя служба помотала, — насупившись, он продолжил, и тихо, точно в этом была тайна. — И как, скажи, оно?

— Уж ты молодец, — Амери поднял голову: яркий свет резал глаза. Сгорбившись, облокотился на колени. — Мудрено ты поступил. Но я благодарен. Что «оно»?

— Твоя служба. Я устроил тебя здесь, не забывай. Не принизили. А так… сомневаюсь, все же ты не из скудного гнезда вылез. Выкладывай, дружище. Все равно все вскроется и никому несдобровать.

— Кому достанется? Не-е-ет, это лишь самую малость возможно. Сколько лет уже держится наша организация? Не один десяток. И старики есть, и новые люди — их дети. Все верны. На колени пока не опускались пред «верховным» правительством. А я-то… я не часто заходил. Сегодня свободный день, нечего делать, а как узнал, что вы все сюда посплываете, то примчался. А ты, видно, тоже давно не встречался с ними, — взглядом он обвел утихшую толпу. — У нас много что случилось, и все идет в нужном русле. Новости распространяются, а правительство и не смотрит.

Издав нервный смешок, он запустил руку в мокрые свои кудри и встряхнул. Эстер, повернутый в полуобороте, смотрел на него неотрывно, искал в нем то, что потерпело изменений. Не нашел. «Такой же разгильдяй, но ответственный же, чертенок, — раздумывал тот, почесывая легкую щетину на подбородке. — Пока под его командованием журналистика, он руководит и народом изнутри. Почитать бы, что они начеркали…»

— А правда ли, что велено было тобой про войну печатать? — Эстер говорил с выделанным подозрением, ведь четкой информации об этом ему не последовало. — В Улэртоне. Откуда ты взял то, во что можно поверить? Людям нужна опора, а иначе все быстро прознается.

— Говоришь так, будто я все выдумал! Если бы и моя воля была, то ничего не устроил бы. Вспоминаю сейчас твою мать… такая же недоверчивая даже начальству. Все что-то выискивает, не верит. Яблоко от яблони не далеко падает, так ведь говорится? — он повел на него косой взгляд, а тот лишь отчаянно вздохнул. — Не думай, что война взялась из моей головы. Вовсе не из моей. Такое и вправду наклевывается, и каждый военный шаг расписан. Нужно припугнуть народ, чтоб не расслаблялся шибко. Видел, что творится? Знать в это время говорит просто, но с такой наигранной бравадой, что мерзко. Никому такое не к лицу.

— Тебе бы еще судить, что к какому лицу идет, — Эстер почесал затылок, и окликнул мальчишку, стоящего рядом. — Неси чего! Хоть иди и из лужи хлебай…

Он похлопал ресницами, поежился и кивнул, робко спрашивая: «Чего желаете?» Белесая голова его вновь опустилась, губы сжались, прикусываемые зубами изнутри. Тут же и понесся он среди мужиков, перепрыгивая через отступы с видимым энтузиазмом. Амери улыбнулся и дернул приятеля на плечо:

— Где такого мальца раздобыл подопытного? Таков же он? Что-то не верится, что вы держите его ради стакана воды. Смотри, не заигрывайся! Ты, вообще, с чем прибыл? Что, с пустыми руками? А они-то у тебя и грязные… В земле небось ковырялся?