Чтение онлайн

— Нам пора, — подошла она к Дагель и стиснула ее руку: сердце сильнее забилось в растрогавшейся груди.

Госпожа сухо попрощалась и никакого сожаления не высказала — видно, что что-то тоже ее беспокоило. Может, пропажа Ширан? Что, если не к матери она ускакала, а на корабль? Сорвала где-нибудь пропуск, или давно уже припрятала его, да стала подходящего часа ожидать. Любая нелепость крутилась в голове, отчуждая ее от действительности: не успела и моргнуть, как Филген уже забрался в карету, а Розалинда затворила за собой ворота. Рука ее поднялась и замахала, стискивая голубой платок.

— До свидания!

Выкрикнула она и ушла прочь. Прощание это выдалось тяжело: грустная нотка не успокаивала, а только погружала в раздумья об очередном утерянном человеке. «Может, та гадалка прокляла меня? — вспомнила она о давнем дне, в каком наткнулась на рынок, — так и есть. Но почему с Афелисой расставание случилось раньше? Даже от матери меня избавила судьба. И от матчехи, от братьев, от сестры. Все, кто появляются в моей жизни, исчезают, — она посмотрела на Филгена, затворив двери, — а ты? Ты тоже… исчезнешь?». Слезы ее были вовсе не самолюбивые: тихо плакала она о том счастье, какое она бессознательно отстраняет от себя, но тут же отрицала и говорила: «разве я виновата в смертях? Я что, всех собственными руками зарезала? И все это мираж?».

Белая пелена затмила глаза. В стороне слышались возгласы, и карета медленно тронулась. Земля поплыла под колесами, деревья и тучи ползли по горизонту. «Все кончено. Больше не найдем друг друга». Розалинда верила, что они вправду потеряются, что связи их оборваны, и что нельзя ей больше ни с кем сближаться. Даже к Филгену зародился страх.

И тут, как гром, взревело позади:

— Розалинда!

Народ резко ожил. Хозяева прятали свое состояние, даже жалкое, и, потрясённые ужасом, они бегали из двора во двор, выглядывали из-за углов и, как ожидалось, стали расследовать не благодатное дело. Чуть ли не весь город к утру говорил о событии, и множество людей потекло к потерянной матушке. Она не ожидала, что наступит кончина так внезапно: друзья его, знакомые, убеждались в бодрости господина Гаутира, в излишнем красноречии и были убеждены, что в здоровье его произошло заметное улучшение, пусть и жить оставалось не много. Низенькая женщина чувствовала сильнейшую боль в груди, точно ей вонзили кол, а не сыну, побледнела и прижала ладони к сердцу: больше говорить не оставалось сил. Страдающая опустилась на колени, и все мигом метнулись к ней. Что-то вертелось на ее языке, какой-то вздох, но в глазах тотчас же потемнело, и мир скрылся за мрачным завесам. Тревожность охватила людей, как всепоглощающая болезнь, имеющая маленькое недро — так же скоро и распространились слухи. Толпа перестала молчать, и разговаривали об этом, как о первом убийстве: «кто сотворил такую не благодеть? Кто вмешался? Кто разрушил мир на острове?». Но более всех утвердилось мнение о добровольном лишении жизни. Впрочем, о господине Гаутире, как и о его матери, знали не многое: только после гибели, на ее исповеди, людям стало известно, что он коллекционер. Вернее сказать, ярый охотник. Но предмет интереса сына мать утаила, и это, на самом деле, скрасили ранние слухи и дали им шанс выбраться в массы — связь с преступной деятельностью или заграничным обществом. Предателя вскоре стали забывать, а женщину, шатавшуюся на краю между здравомыслием и безумием, оставили в покое. Но и это не совершилось полностью, если бы не ситуация, пришедшая в народ намного тревожнее…

Личность той жертвы не была знакома, так что дело быстро замяли. Афелиса, узнавшая про это утром на завтраке, приказала не вмешиваться в городские говоры, чтобы не развести больше шуму. Она понимала, что любое опровержение — рывок на всеобщее отторжение. Леотар прониклась жалобами и, размахивая руками, охала и шагала по столовой, опасливо выглядывая в окно. Анариэль совсем ничего не знал и такого ее поведения не понял — на удивление, душа его оставалась спокойна, нежели у остальных. Диамет тоже из-за всех сил старалась не поддаваться рассеянности; сегодняшняя ночь сильно повлияла на нервы.

— А что дальше, извините меня, будет? — начала Леотар тоном немного спокойнее, — массовое нападение какой-то группы? Мы не должны этого допустить, к тому же, ни в каких подозрительных делах жертва не была замечена, то есть, убийцы целятся на невинных людей. Это странно и заставляет задуматься: насколько мы обезопасены? Мы не можем утверждать, что это кровопролитие не дойдет до нас. Наоборот, предчувствую, убийца стремиться к нам. Но к чему тогда такие возгласы? Зачем убивать граждан? Я понимаю, случай частный, и такой шум нельзя создавать. Но прогремели вести, что малолетние дети пропали у матери. Что это такое?

— Этот частный случай, — промямлила Афелиса, проглотив кусочек десерта, — не то, чтобы странный, а неразумный. Мать хоть пыталась разобраться? Или она своего сына только после смерти увидела?

— Почему же неразумный? — она села на стул, облокачиваясь об спинку, — какая разумность, когда сын умер? Тут только чувства.

— Может быть, это самоубийство. А женщина, не понимающая в этом, пошла по всему городу разносить. А дети, — насадила она другой кусок на вилку, повертела, осматривая, — просто гулять убежали. И главное — никаких следов. Мы не можем говорить, что это было убийство.

— Да, — кивнул Анариэль, — с колом ситуация сложнее выходит. Вот если бы повесили, то там даже понимать нечего.

— В любом случае, Леотар, не разогревай обстановку раньше времени. Это может отплатиться нам. Да и разве способны люди оставаться всегда дружны? Обычный вздор, и кол в грудь. Так ведь о нем говорят? Не стоит более говорить об этом. Виновника сейчас найти — поймать немыслимую удачу. Если он сам не заведет исповедь, не хуже матери жертвы.

— Как скажете, — вздохнула она, выпрямляя рукава, — разговоры разговорами, а мы задерживаемся. Успеем к обеду справиться с просьбами?

— А их так много, что можем не успеть?

— Чуть больше, чем обычно. Знаете, сейчас и жалуются. Да и вам письма пишут, как то самое. Я уже хотела отклонить от рассмотрения, но, извините уж, поинтересовалась. К тому же предупреждение отправитель написал. И ничего там не было подозрительного? — Леотар замолчала, и тут же поправилась, — то есть, что-то омерзительное, угрозы, оскорбления? Нет, не было? Это хорошо, это, значит, есть люди еще мыслящие.

Завтрак пришлось закончить: попрощавшись с Анариэлем, она пошла с Леотар в кабинет, и больше разговоров о нападениях не возникало. Афелиса иногда пристально глядела в ее затылок, на принужденность движений и вынесла, что впечатление ее приходит и уходит в одно и то же время, а дальше круговорот мыслей и тлеющий страх.

Так и прошла неделя, в которой людям стало присуще озираться по сторонам и видеть в привычном что-то пугающее. Происходило это от обыкновенного желания не отличиться от массы и, как говорилось в сказках, не упустить опасность, когда она крутиться вокруг них. Дни проходили и оставляли за собой нескрываемый отпечаток в болезненном состоянии Афелисы. Речь ее стала мешаться, звуки будто заедать в горле, и страх, вызванный известиями, пустил в рассудок сомнения о встрече. Не показалось ли ей? — мысль эта не прошла бесследно. В нервных судорогах, в ночное время, она опустилась на колени, глядела на подпись и две буквы «А. Г» и не могла поверить себе. «Пора перестать искать какие-то подвохи, — это утверждение устоялось в ней, но было бессильно, — если бы мне показалось, то тогда, чье бы письмо я держала? Настоящее… настоящий почерк. Не поддельный. Писала его рука. Думал он, и ждал меня. Пытался спасти, но не мог». Так она старалась хоть немного успокоить себя но, постепенно, когда приближался конец злосчастной недели, тревога все усиливалась и усиливалась.

В конце недели все письма доставлялись без вскрытия: Леотар долго не одобряла таков приказ, говорила, что, стало быть, нужно проверять их и избавляться от того, что может послужить угрозой к ее состоянию. Но решение Афелисы оставалось твердо — в последний день раздался стук. Служанка принесла письмо и тут же неуверенно вспорхнула. Афелиса, постояв у зеркала, холодно улыбнулась ей и, кивнув, отошла к тумбе. Она собралась с духом, села на кресло, стоящее у изголовья кровати, засветила свечу, и взгляд ее невольно наткнулся на первые попавшиеся строки: конверта не было. «Леотар все-таки вскрыла? Или Ангарет прислал не в конверте? Странно… — повертев в разные стороны, Афелиса не увидела адреса, — все-таки, забыла про мое наставление. Как долго я смогу так тепло к ней обращаться с таким вниманием? А то станет бояться меня, не хуже тех служанок». Теперь мысли ее отброшены. Она видела буквы, почерк, то, как загибаются тонкие линии, но не читала. Тяжесть с сердца медленно опускалась; и, наконец, согнув под собой ноги, Афелиса принялась читать:

«Здравствуй!

Честно, я не в меньшем волнении. Хоть и письмо сразу твое не дошло, все-таки переживания мои остались. Да и кому сейчас спокойно? Сегодня особенно страшно. Кстати об этом; я не думаю, что лучшее место для встречи город, особенно замок. В них кишит полнейшая жуть и бессмыслица, поэтому я не хочу рисковать сломленной поездкой. Я думал, конечно, но мест здешних не знаю. Было бы всего лучше, чтобы ты приехала к пригороду (адрес далее), и мы вместе бы отправились. Правда, это так несбыточно. Даже лучше самого сладкого сна, вот как! Очень надеюсь, что дела тебя хоть на немного оставили. Но прошла уже целая неделя, и все изменилось. Честно, не хочется пускать все по второму кругу. Да и никто не желает. Все уже и так настрадались вполне, а тут кто-то и мечтает о таком, поверь мне! Эти дни прошли до того безлико, что я порой забывал, что нахожусь совершенно в новом Гроунстене. За двором мир, никто друг друга не обстреливает, хотя что-то подозрительное уже пробралось на остров. Убийства. Как вспоминаю о разорванных телах, так тут же хочется стереть память.