Чтение онлайн

Вбежала в холл она, словно укушенная бешеным зверем. Приподнимая двумя руками подол платья, Дарья ворвалась, как ветер, как ураган, что было ожидаемо. И какая буря эмоций вырывалась из ее уст! Если бы не нравственные устои, то вопила бы она крепким, благим матом, плюя на Генри и его сынка. Он тут же подошел навстречу, и слов подобрать не мог в растерянности.

— Не вытерплю больше ничего. Ночь не спала, целую ночь из-за этих людей! — с особым акцентом проговаривала она с пеной у рта. — Я вам вкратце, как говорят, на скорую руку начеркала! А этакое я лицом к лицу говорю. Да что же, что же? Мир меня с ума сводит. Из дома вышла, боясь, а вдруг… вдруг! Уж, как не люблю я подонков, попадающих под горячую руку, ух, вот взяла и убила бы! — чуть ли не в истерике, она с жалостью выдавливала каждый звук. — Но Вы-то поймете меня. Душа родная! Я ее отпустила погулять, да как услышу к вечеру от сына Вашего, что нет ее, так все на взводе. Говорят, что весь день не видели, а мне то какое горе — мне, матери! Вы уж прощайте, прощайте меня за такую эмоциональность, просто, понимаете, — Дарья запнулась, цокнув языком. — Ну не могу я иначе. Разрывает меня. Вы бы сами испугались, да еще как. Хоть и знаю я, что Вы человек ума, а не чувств.

— Сядьте и успокойтесь, — сказал Генри, проводя ее к дивану. — Вам водички, иль чего-нибудь вкусненького принести?

— Вкусненькое не помешает, — воскликнула Дарья, аккуратно усаживаясь. — Я и работника потеряла. Служанки бояться, место ищут. Ну надобно мне вот это все? Беспредел! Вы не переживайте, брак будет. Далеко не уйдет, вернется. Я сама-то… сама…

Всхлипнув, она хотела продолжить, но резкое, грубое, как ей показалось, высказывание Генри поразило и заставило молчать.

— Чего Вы раскричались? Вернется Ваша Розалинда, вернется. Но крик и этот шум — лишний, — спокойно сказал он и вдруг закричал, повернувшись лицом к кухне. — Дрэйв! Десерту гостье!

Мужчина с седой бородой выглянул из-за порога, кивнув, тихо пробурчал: «Слушаюсь». Тут же послышался глухой шум, говор поваров: две женщины показались в дверях, перешептываясь и хихикая. Дарья не могла замолчать ни на мгновение: выкрики слетали из уст, не давая и слова вставить своему товарищу. Генри сел напротив в кресле, стуча пальцами по столешнице и оперев голову об ладонь, лениво слушая ее. Он понимал, что, не дав Дарье выплеснуть чувства, случиться скандал, а то и еще драка. Один раз это было, и мужчина знал об той постыдной встрече. Что ж, ей удалось отстоять свое, а иначе бы разродился спор куда больше и хуже. Что-то побуждало и трепетало ее нервы, спокойно усидеть не удавалось. Перебирала ногами, подправляла прическу; громко, напыщенно вздыхала, приметив своим острым взглядом, что Генри лишь косвенно ее слушает. Щеки вспыхнули румянцем, и вот Дарья встрепенулась, вскочила с дивана. Положив руки на пояс, женщина недовольно вгляделась в него, привлекая все его внимание:

— Вы понимаете?.. Понимаете, какая это потеря? — вновь с выделанным страданием вопила Дарья, изогнув брови. — Родственники садовника, этого то самоубийцы, винят меня! А я-то, я-то совсем не виновата! Докатилось до того, что деньги требуют. Вот народ наглый, а!

— А Вы объяснили действительные факты? — спросил Генри, подправляя очки. — Если люди умные, то поймут. А Вы свои соболезнования предъявите.

— Да предъявляла я, еще как. Все без толку! Это же как репутация моя упадет, что гости на балы приходить не будут… Мне они нужны, и общество нужно. Они-то, бестолочи, помолчат, я надеюсь. А хотя, черт с ними, господин Генри! — махнув рукой, она отошла к окну, досадливо смотря на заросшие клумбы, прорывающиеся цветки и ели, стоящие в ряд, что горизонта не видать. Каменная тропинка в саду обвивала пышные кустарники и поникшие деревья. В небе парила стая черных птиц, устремляясь стрелой все выше. — Не поверите, как я раздражена. И слов приличных не подобрать. А когда-то было все хорошо, в прошлом. А сейчас… — обернувшись, она вопросительно взирала на мужчину: собранного и интеллигентного Генри. — Сейчас ничего хорошего. Только плохое. Кому это угодно? Зачем судьба-матушка портит жизнь нам?

— Не вина судьбы, — заключил он, — а наша вина. Я в судьбу не верю, это удел гадалок. А они бывают похуже всяких колдунов. Это Вы, кстати, напрасно говорите. Сейчас время не страшное — можно сказать, спокойное. То есть, спокойное для нас — для всяких одаренных время смерти.

— Не смейте и говорить о них! — приказным тоном вскрикнула Дарья.

— Что же так взволновало Вас?

— Меня подозревали в этой нечистой силе. Но Вы сами знаете, что я чиста, как и моя совесть. Зачем мне лгать народу в лицо?

— А что же Вы, лжете за спиной? — подметил Генри, слегка улыбнувшись.

— Не смешите, а! И так без шуток Ваших жизнь не сладка.

— Юмор только украшает и успокаивает. Не относитесь в этому так критично.

Вскоре встрече их пришел неблагоприятный конец. Дарья до того разозлилась, будто страшный бес в нее вселился, что попрощалась с Генри гневно, как маленькая, наглая девочка. Обиды на вспыльчивый ее нрав он не держал и распрощался с женщиной дружелюбно, пожелав всех прелестей жизни, а иначе бы и связи с концами поникли. Генри чувствовал острую необходимость ее существования для своих дел. Терять такой сокровенный ключик было бы глупо и нелепо.

Подле лестницы, на втором этаже любопытное ухо гнелось — в коридоре за углом; Филген и не показывался, мало ли бед на себя накликал? Прижавшись спиной к стене, он замер и дыхание затаил в минуты молчания; впрочем, задыхаться ему не приходилось. Дарья — женщина громкая, яркая, не оставит и щели для какого-то пустословного бреда. Никому слова не даст, не отдастся и сама. Страх подступал к горлу, когда она вдруг вставала и прохаживалась по залу. Филген бесшумно отходил, скрываясь за стеной. А так близко было! Зоркий глаз ее способен был разорвать все. Приятное покалывание пробежало по телу, будоража и намереваясь не ослабить бдительность. Однако Филген хорошо знал, что его так тянуло, и чем он так жаждал насытиться. Хотелось вкусить сладостную новость, лелеющую уши, но, вопреки всем желаниям, навстречу ему прилетело горькое послевкусие, от какого воротило и знобило. Розалинда так и не возвратилась — велика потеря! Беда сказывается и на задумках отца его, а он чистосердечно сочувствовал и тосковал. Словно ветром унесло, и не поймешь, куда забрела она, а может, уже попала в кровожадные когти дикарей. Эти мысли жалили и пробивали глубокую дыру к раздумьям.

«Розалинда вполне могла стать жертвой для магов… Обычно молодые люди попадают именно в их ловушку. А что, если это не так? Что за бредни? Девочка попросту захотела погулять; вернется. Ей некуда идти, все пути перекрыты».

***

Холодный ветер ласкал румяные щеки, пролезал под платье и щекотал ее замерзшее, побледневшее тельце. Позади — десятки пройденных камней, росточков, домов и переваленных мыслей, а главное — горе! Куда уж горевать теперь? Белая гора не терпит и не простит стольких унижений, а лишь обнимает своими чудовищными просторами сильных и умелых людей. Если уж бедняк, раздавленный бедой, иль маленький человек, разгоревшийся высочайшей целью, сунется в замок Тираф, то настигнет он знаменательную, славную разрубленную головушку свою, избавленную от гниющих мыслей.

Завладев знаниями, выживать куда легче. Розалинда знала о династии Тираф, и как в годы начала столкновения их с чернокнижниками род их чуть не развалился, однако сильная стратегия и умные воины удержали честь на своих орденах. Теперь не подпускают близко иного прохожего, доверие их было раздроблено на мельчайшие куски. Впрочем, уж хитрым и проворным умом нужно обладать, чтобы проскользнуть в замок. Роль бедной, сбежавшей девушки сделалась Розалинде козырем, а способности к светлой магии стали решающим ударом. Поднимаясь по склону, она разогревала ладони: подносила ко рту, обволакивая их согревающих дыханием; наконец, завидев четверых стражников у ворот замка, побежала по камням, спотыкаясь. Стояли мужчины, словно статуи: в руках у каждого — ружье, лица насупившиеся, и никто ни вздрогнул, ни нахмурился, хотя пустые их взгляды были прикованы к ней. Тело — выкованное из метала; на доспехах разливался блик от утреннего солнца. Зубы стучали, ноги подгибались от холода, и жалостливыми глазками девочка взглянула на них, поклонившись.

— Царь добр к магам, и я прошу его благословения, — сказала она, потупившись.

— Кто такая? — отозвался стражник, больше всех нахмуренный и высокий. Глаза его искрились подозрением и опаской.

— Я такая же, как и вы. Прошу, смилуйтесь, иль совсем замерзну! — воскликнув, она подошла ближе.

— Что в сумке? — спросил тощий мужчина с рыжей бородой и жестом указал отдать ее.

Розалинда тут же сняла ее с плеча, отдавая тому в руки. Вынув кулон и деньги, он пошаркал пальцами на самом дне, встряхнув, и вручил ей обратно.

— Балуешься магическими вещами, значит? — посмеялся стражник, кидая взгляд на других. — Маленькая еще. Царь Грифан одобрит, а, горилла? — толкнув локтем здоровенного мужика, он кивком указал на Розалинду. — Гляди. Нищенка, наверное. Имя! — приказал он ей, лукаво сморщившись.

— Розалинда, — тихо пробормотала она, схватившись за сумку двумя руками.

— А? — воскликнул стражник, не расслышав, — С каких краев и имя? Царь в замок негодных не пускает.

— Розалинда, — повторив, она выстояла их насмешливые взгляды, — из Улэртона.