Чтение онлайн

Вместо ответа С Печки Бряк махнул рукой, посмотрел на Егорова тяжело, с плохо скрытой печалью и снова махнул рукой.

– Нисколько, - сказал он, - другому бы это стоило большой суммы, тебе - нет.
– Бывший боцман снова налил в фужеры янтарного душистого коньяка.
– Давай, Иван, выпьем за наше с тобой общее прошлое. Все-таки оно здорово греет нас в настоящем.

– Давай, - Егоров с удовольствием, со вкусом и смаком выпил, так же со вкусом и смаком закусил - он все умел делать привлекательно, вкусно, потянулся за долькой ананаса и, сладко почмокивая губами, сжевал её.

Похвалил южный растопыристый фрукт:

– Хор-рош, зар-раза колючая! А то у нас, бывает, такую недозрелую кислятину продают, что её в рот засунуть невозможно. А этот - тает. Сахар с вареньем...
– И, вспомнив о своих дальних хохлацких корнях, добавил, коверкая язык: - Це дюже гарно. Сало в шоколаде!

Через двадцать минут С Печки Бряк, расслабленный воспоминаниями и коньяком, здорово захмелел, опорожнив одну бутылку "хеннесси", он достал другую, и Егоров, чтобы не напиться, поспешил откланяться.

Ольга Николаевна позвонила знакомому калининградскому подполковнику:

– Ну как поживает свободная экономическая зона?

– Цветет и пахнет!

– В чем это выражается?

– В том, что я "опель" здесь могу купить за две тысячи долларов. А в Москве сколько он стоит?

– Не знаю, - сказала Ольга Николаевна, хотя сразу вспомнила, что нарядный "опель", отнятый "мальчиками" - Каукаловым и его напарником - у артиста балета Большого театра, ушел в Грузию за десять тысяч долларов.

– Как минимум шесть, - сказал подполковник.

– Ну что там пострадавший... как его фамилия?
– Ольга Николаевна взглянула в блокнот, лежавший перед ней на столе.
– Ага, вот... Левченко.

– А что Левченко? Права не получил. И не получит. Переведен на должность слесаря - чинить автомобили. Поскольку он два года не был в отпуске, то сразу после перевода на новое место взял отпуск. Вот, собственно, и все, Олечка! Отдыхает. Гоняет, наверное, зайцев в полях под Калининградом либо приводит кому-нибудь в порядок автомобиль.

– Это точно?

– Абсолютно точно. Наша фирма, как известно, Олечка, веников не вяжет.

– Зато делает хорошие гробы!
– Ольга Николаевна призывно, по-девчоночьи звонко рассмеялась, и подполковнику захотелось немедленно очутиться в Москве.

Прибыв домой и приняв с дороги ванну с пеной, пахнущей сиренью, - в Москве сейчас появилось много новой "банной косметики", разных травяных настоев, шампуней, мазей, мыла, цветочных отваров, лосьонов и тому подобного, и Новелла Петровна отводила душу, она уже всю ванную заставила флаконами, пузырьками и пузырями, стеклянными и пластмассовыми емкостями, банками и пластиковыми коробочками, - Каукалов, весело подпрыгивая на одной ноге, пытаясь вытряхнуть из уха прилипчивую капельку, застрявшую внутри, поинтересовался у матери:

– Ма, мне тут, пока я жарился под солнцем в Египте, никто не звонил?

– Ну как же, как же не звонил... Еще как звонили. Один хрипун, например, раза три уже объявлялся. Я тебе сейчас фамилию его скажу, она у меня на бумажке записана...
– Новелла Петровна прошла в свою комнату, поковырялась там в бумагах и выкрикнула: - Арнаутов его фамилия. Есть у тебя такой знакомый, а? Вроде бы есть. Ты в армии с каким-то Арнаутовым служил. Не он ли, Жень? Только голос у него что-то очень быстро постарел.

Каукалова раздражала болтливость матери. Он понимал: чем дальше - тем будет хуже. В старости почти все люди становятся надоедливыми болтунами. Это болезнь, от которой нет лекарств.

Услышав фамилию старика Арнаутова, Каукалов перестал скакать на одной ноге.

Новелла Петровна встревожилась.

– Случилось что-нибудь, Жека?

– Ничего не случилось, - отрезал Каукалов, вытерся насухо полотенцем и позвонил деду.

– Здрассте, ваше высокопревосходительство!
– вежливо произнес он.

– А-а, явился - не запылился!
– сипло, дыряво, будто горло ему прогрызли мыши, вскричал старик Арнаутов.
– Ну докладывай, как отдохнул.

– Нормально.

– Нормально - это значит, никак.

– Нормально отдохнул, - упрямо повторил Каукалов.

– Ладно, нормально - значит, нормально, хрен с тобой. К борьбе за дело Ленина - Сталина готов?
– У Арнаутова была цепкая память, он хорошо помнил пионерские призывы своей юности.

– Всегда готов!
– у Каукалова память была не хуже, чем у старика.

– Тогда завтра же и заступай на свой пост, - приказал Арнаутов. Шоссе заждалось. Иначе Олечка Николаевна...
– Старик сделал многозначительную паузу.
– А это знаешь...
– он прищелкнул языком, - это чревато.

– Мной... личной мной она не интересовалась?
– спросил Каукалов, почувствовал, как у него, будто у застенчивого школяра, покраснели щеки.

Не надо было задавать такого вопроса, он это понял, когда уже задал, - и замер теперь в напряженном, каком-то странном для себя ожидании.

Старик Арнаутов не выдержал, грубо захохотал.

– Только тем она и занималась, что интересовалась твоей личностью! Он захохотал ещё громче, ещё грубее.
– Даже слезы горючие начала лить... Ну ты и даешь, парень!

...Утром Каукалов и Аронов вновь выехали на Минское шоссе. Аронов выглядел неважно - несмотря на загар, был зеленым, в височных выемках у него собирался пот, стекал тонкими струйками на щеки, в глазах, возникнув однажды, застыло стойкое мученическое выражение.

– Чего это с тобой?
– бросив беглый взгляд на напарника, спросил Каукалов.
– Заболел, что ли?

В ответ Аронов демонстративно покашлял в кулак, потом ухватился пальцами за больной костистый кадык, подергал его из стороны в сторону, будто посторонний предмет, случайно проглоченный им.

– Заболел... не заболел... Какое это имеет значение?
– пробормотал он.
– Но чувствую я себя плохо. Не всякий организм выдержит такие перепады.
– Аронов покосился в боковое, заляпанное грязью окно, за которым уползала назад тоже грязная, в саже, в масляном порохе и хлопьях отгара природа, так не похожая на сверкающие картины, что они видели в Хургаде, на коралловых островах Красного моря и вообще в Египте. То был праздник, а это?