Чтение онлайн

Каукалов зевнул и сладко, с хрустом и подвывом, потянулся, перевернулся на бок.

– Вполне возможно, ма, настала пора тебя маманей называть. Или мамахеном...
– Он снова зевнул.
– Ну как тебе моя идея?

– Похоже, ты меня из дома хочешь сбагрить.
– Новелла Петровна проницательно сощурилась.
– Один хочешь остаться? С какой-нибудь... Новелла Петровна покрутила пальцами, словно вращала попавший в ладонь шар, потом сделала замысловатое движение, рисуя в воздухе то ли лошадь, то ли задастую женщину с четырьмя ногами, - чтобы мамулька не мешала?

– Вот именно, - не стал скрывать Каукалов, развернулся лицом к матери, и она, пожалуй, первый раз в жизни заметила, какие у него жестокие, беспощадные глаза.

– Г-господи!
– Новелла Петровна прижала руки к лицу, хлюпнула носом, словно обиженная девчонка.
– Ты же в армию уходил совсем другим...

Вместо ответа Каукалов презрительно фыркнул: проснулась, маманя!

– А, Жека? Женечка, Жеконька, Женюшка, Женчик, Жекуня... Как я тебя только не звала.
– Голос Новеллы Петровны наполнился чем-то просквоженным. Она села на стул, покорно свесила между коленями тяжелые красные руки.

Некоторое время сидела молча, думая о чем-то своем, непростом, морща лицо. Она старела буквально на глазах, посекундно, нестарая ещё женщина Новелла Петровна Каукалова, преображение происходило так стремительно, что внутри у Каукалова даже что-то нехорошо сжалось.

Он испугался: а вдруг мать умрет? Это же столько хлопот! Похороны, поминальный стол, суета по поводу гроба и могилы. Он не боялся остаться без матери - это его пугало меньше всего, - даже наоборот: когда не станет матери, ему будет легче жить, - боялся кладбищенской суеты, неприятных объяснений, бумажек, которые надо обязательно подписать у разных чиновников...

– Ты чего?
– Каукалов приподнялся на локте.

– Ничего, - наконец очнулась мать.
– Ладно, сынок... Покупай мне путевку. Куда скажешь - туда и поеду. В Вороново, в Софрино, в Архангельское, в Переделкино. В Переделкино, кстати, хороший санаторий для сердечников.

Каукалов приобрел матери путевку на неделю, - но не в Вороново, не в Переделкино и не в Софрину, а на Клязьму, в бывший молодежный пансионат, гремевший когда-то в шестидесятые годы, как некая цитадель молодежного греха, в обшарпанную, с грязными окном комнатку, поскольку это было много дешевле, чем Вороново или Софрино, и отправил туда мать на автобусе.

– Слушай, Жека, ты бы меня туда свез на машине хотя бы, а?
– жалобно попросила Новелла Петровна.

– Некогда, мамахен! Да и машины нет. Служебная стоит на профилактике, личной, как видишь, ещё не обзавелся. Давай, давай, маманя! Автобус - тоже машина.

Он подсадил мать со старой большой сумкой в автобус, вторую сумку, которая застряла в дверях, впихнул внутрь двумя ударами кулака и помахал рукой вслед быстро набравшему скорость автобусу, потом приложил пальцы к губам, звучно чмокнул их и вновь помахал рукой:

– Бай-бай, мамахен!

Вечером к нему приехали Майя и Катя.

– А дружочка своего Илюшку пригласить, красавчик, не хочешь? развязно спросила Майя, пыхнула дымом душистой сигареты, и в воздухе повисло квадратное, плавно двинувшееся к потолку табачное кольцо.

– Водить лошадь в Эрмитаж - безнравственно, - довольно замысловато ответил Каукалов.

– Не хочешь, значит, - Майя вновь пустила в воздух дымное кольцо - на сей раз ромбовидное.

Она здорово преуспела в этом. Каукалов вспомнил, как когда-то, в первый вечер их знакомства, она безуспешно пыталась запустить в "космос" квадратное кольцо, ругалась, беззастенчиво засовывала палец в рот, поправляла там что-то, упрямо стараясь добиться своего, но все было тщетно, кроме двух или трех последних попыток, а сейчас Майя стала настоящим мастером этого дела.

Сделав восхищенную мину на лице, Каукалов прищелкнул языком, поднял правую руку с грозно оттопыренным большим пальцем:

– Во!

– А корешка пригласить, значит, не хочешь?
– в третий раз спросила Майя. Вот настырная баба! Каукалов едва не закашлялся от такой настырности, даже в носу защипало, словно на нежную ткань попало что-то кислющее, злое, он прочистил себе горло и спросил:

– Тебе что, меня не хватает?

– Хватает... Хотя добавочная порция никогда не помешает!
– Она засмеялась без тени смущения на лице.
– Слушай, ведь вы с Илюшкой до недавнего времени были не разлей вода. Мы уже привыкли к этому. А сейчас... Что произошло?

– Как привыкли, так и отвыкнете!
– Собственная грубость принесла Каукалову некоторое облегчение. Это он отметил уже давно: раздражение или злость нельзя держать в себе, надо обязательно выпускать, словно лишний пар, который ничего хорошего человеку не дает. Выпустишь парок - сразу легче становится.

В ответ Майя поцокала языком, отправила в воздух ещё одну дымную фигуру - как и в первый раз, квадрат. Каукалов стремительно шагнул к ней, молниеносно запустил руку под юбку и, сжав пальцами одну крепкую, туго обтянутую шелковыми трусиками половину, притянул Майю к себе.

Та едва не подавилась очередным дымным кольцом: Каукалов причинил ей боль.

Через час Каукалов, расслабленный, с вялыми мускулами и приятным звоном усталости, прочно поселившимся в висках, в затылке, и вообще во всей голове, лежал в кровати между Майей и Катей и гладил по животу то одну свою даму, то другую - живот у Майи был более более мягким, чем у Кати, и это невольно наводило на мысль, что земные услады Майя познала раньше Кати. Неожиданно он предложил:

– А не создать ли нам с вами, девочки, публичную библиотеку?

– Это что ещё такое?

– Публичная библиотека - это публичная библиотека. По-моему, этим все сказано. Ничего не добавить, ничего не убавить.

– С красными фонарями, что ль?
– Майя насмешливо фыркнула.
– Так уж лучше бы мы организовали её в Хургаде. Было же предложение... Мы бы с Катькой тебе, как нашему спонсору, делали отчисления... А дом с красными фонарями - это целая морока. Надо зарегистрировать в Министерстве юстиции, нанять бухгалтершу, платить налоги, часть кошелька отстегивать рэкету и так далее. Ты готов?

– А почему бы и нет?
– Каукалов хмыкнул.
– Рэкет - это я и есть. Сам себе и отстегну.

– Семнадцать процентов московских путан больны сифилисом. Тебя эта цифра не пугает?

– Не пугает.

– Пять процентов больны триппером. Удивительная штука - триппера много меньше, чем сифилиса, хотя сифилис - болезнь более страшная. Тебе не жалко нас с Катькой?

– А вы будете обслуживать только одного клиента, так что медицинская чистота гарантирована.

– Это кого же?
– Майя насмешливо сощурилась.