Чтение онлайн

Кин не знал, да и не спрашивал у кого-то, боясь вызвать какие-то положительные эмоции, мнения, откуда она взялась и почему она цветет здесь вечно? Он оставался молчаливым, грубым, самовлюбленным мальчишкой для всех демонов и обычным слушателем той мелодии, которая тихо переливалась среди маленьких белых цветов, оседая, стихая вместе с ними. Кин любил ее, любил ее красоту и живость, ему нравилось часами сидеть под сакурой, оперевшись спиной на ствол, тем более, что молчаливую компанию здесь ему составляла особенная, главная, самая важная девушка в розовом платье – Лейла Хартфилия. Она была просто прекрасна, ведь Акихико создал для нее прекрасный образ, вот только Кина не интересовали эти глупые разноцветные тряпки, его влекла ее внешность. Его любимая Люси-сан была ее точной копией, словно сестра-близнец и этой девушкой, навсегда застывшей с гордо поднятой головой, Кин восхищался, ценил ее компанию и, даже говорил с ней, зная, что она не ответит. Он мог рассказать все, не боясь, что она осудит, посмеется, порой в этом вечном одиночестве, погоне за душами, когда Люси стала появляться все реже, она оставалась для него единственным другом. Ему порой и вправду казалось, что она жива, что она вот-вот и что-то скажет ему, поддержит разговор, говоря что-то тихим голосом, который легко подхватит ветер, он просто верил в то, что когда-нибудь Лейла действительно оживет и потому охранял, берег ее с еще большим трепетом, силой и усилиями.

Молчаливые, пустые изнутри куклы встретили его без радости, без улыбок, впрочем, как и всегда – лишь их пронизывающие до глубины души глаза смотрели прямо на него, и от этого по-настоящему становилось жутко и мрачно. Кин заметно поежился, ощущая эту неприязнь вроде как давно умерших девушек так же ясно, как и ноющее плечо, отдающееся мелкой дрожью по коже. Он порой все же боялся их взглядов, лиц, шелеста ветра вдали или же совсем рядом – Кин уже сам по себе не любил это место, только увидев его, еще ребенком. Хотя этот сад благодаря усилиям Акихико считалось почетным, здесь было красиво и, возможно, кто-то желал занять этот дом сильнее, чем сам Кин. Проходя по ровной, вымощенной камнями дорожке, Кин усиленно не обращал внимания на кукол, думая только о том, как бы быстрее разворошить, полностью перерыть библиотеку Акихико и найти то, что ему нужно, и этот вопрос не давал ему покоя, перебивая весь глупый страх. Вот только ощутив на себе чей-то знакомый, обращенный именно на него взгляд, Кин остановился, обернувшись. Лейла смотрела в пустоту, но он, конечно, будучи слишком самовлюбленным всегда считал, что она смотрит именно на него и потому говорил с ней, хотя и понимал, что это глупо. Просто вся ее простота, мягкость, забота постоянно бросались ему в глаза, вызывая зависть, ему никогда не хватало этих чувств, а тут еще куклы, его личная мания, сводящая с ума, и одиночество – и почему бы казалось ему медленно не начать терять себя, медленно сходить с ума?

– Добрый день, госпожа Лейла, прощу прощения, но я очень тороплюсь. Будьте уверенны, что как только я закончу все дела, то вернусь и еще раз расскажу вам о Люси-сан, – приложив ладонь к груди, он поклонился, как и всегда, ведь он постоянно испытывал к этой девушке уважение и не отрицал этого. Она всегда смотрела так, будто просила его еще раз, вновь повторить все то, что он знает о Люси, и он рассказывал, будто она сама, будучи на небесах, не видит всего того, что происходит на земле. Кин слушался ее всегда, каждый раз рассказывая либо новую историю, либо в сотый раз повторяя, как он и Люси встретились здесь впервые. Как недоверчив, груб, прямолинеен был он – тогда еще глупый, слишком самоуверенный в себе мальчишка – и как добра, слишком терпелива и спокойна была Люси, пропуская все его колкие словечки мимо ушей. Она была мягкосердечна, заботлива по отношению к нему, относясь к его присутствию здесь, рядом со своей матерью слишком просто. Единственное, что тогда попросила девушка, так это присмотреть за Лейлой и, по возможности, защищать ее от всех бед, и тогда Кин, сам не зная почему, поддался. Просто он не мог отказать, просто как-то быстро отношение к этой девушке стало меняться в лучшую сторону. И Кин сдерживал свое слово, да и сейчас все было в порядке, ведь госпожа Лейла цела и невредима, никто не смеет прикоснуться к ней своими грязными руками, здесь она под покровительством этого мальчишки, который ставил ее оболочку выше самого себя.

Окинув девушку, будто понимающую его слова и мысли, довольным взглядом, Кин, уже больше ни на что не отвлекаясь, быстро добрался до крыльца, нервно открыв дверь, нет – просто выбив ее ногой, ведь времени оставалось чертовски мало, да и нервы, ожидая расправу от Люси, были поистине шальные. Демон начал оглядываться, не зная, куда направиться сначала – библиотека первого этажа, подвала или второго этажа? Порой в такие моменты, когда вся надежда только на эти бумажки, Кин не понимал, зачем Акихико столько, казалось, бесполезных книг, да и вообще, зачем он пишет об этих девушках, ведь его писанину все равно не прочтет никто, кроме него самого, разумеется. Вот только позже Кин осознал, а вернее понял, что рядом с этой тишиной и скукой чтение – не плохой способ скоротать эту долгую, надоедливую вечность. Книги, старательно написанные самим Акихико, немногим отличались от человеческих, будто он иногда начинал думать и мыслить как эти глупые, слабые существа, и это злило Кина так же сильно, заставляя скрежетать зубами, ведь так быть не должно. Акихико больше всего заострял внимание в своих книга на поведение девушек, на их смирение с неизбежным, на их крики и глаза, которые постоянно упоминались, чуть ли не в каждой строчке – кажется, что даже и самому писателю было не по себе от их взглядов. Акихико прожил здесь достаточно долго, так что, кажется, что остаться нормальным демоном без доли сумасшествия в глазах, характере и поступках невозможно – но он как-то смог, пересилил себя и после просто исчез, сбросив все на Кина. Кин же чувствовал себя здесь лишь заменой, до поры, до времени, пока Акихико хитростью и подлостью не вернет себе или не найдет другую косу, после выперев родственничка куда подальше. Так же Кин был заменой и для кукол – их личная жертва, которая никуда не денется. Он знал, что его вины в их смертях нет, но их глаза, раз за разом, убеждали в обратном, да и здесь он до сих пор чужой, просто никто – этот мир, этот сад, куклы и самое главное – госпожа Лейла все равно принадлежат Акихико, а он лишь временный хозяин.

Любил здесь, в этом мертвом царстве, Кин и рассвет, все было видно, как на ладони, среди легких облаков, дотянуться до которых проще простого, да и при восходе солнца куклы становились более живыми, радостными, не такими, как в другое время, будто этот восход был и их радостью тоже. Кин уже твердо знает, точнее, ощущает сердцем, что еще немного месяц, может чуть больше и его попрут отсюда, с этого места, где он уже обосновался и привык. Акихико вернется домой, ведь уже более, чем полгода этот зеленоглазый инкуб шляется по свету и наверняка не просто так, чтобы видами полюбоваться – его энергию Кин ощущал совсем недавно, уже не так далеко от Магнолии, но промолчал и сейчас будет молчать, зная, что даже эта информация не успокоит Люси. Раз уж Акихико появился так близко, то Кин уже сделал вывод, что тот нашел косу и уже скоро объявиться, как только подвернется удобный случай, а пока он не показывается, что Кину и не нравилось. Раньше он хотя бы писал письма, самые обычные, ручкой на бумаге, и Кин радовался этим трем глупым строчкам, в которых был только один вопрос – как Люси и как Лейла – его теперешнее местонахождение и фраза «пока безуспешно». И теперь Акихико, видимо, вновь поднялся на ту ступень, к которой так давно привык, вот только Кин искренне недоумевал, почему он скрывается. Все его письма Кин хранил, сам не зная для чего, вроде люди делают так, чтобы была какая-то память, вот и он поступил так же, складывая их аккуратной стопочкой в блокноте. Ответы он писал всегда объемные, повествуя все, что только знает, хотя и понимал, что назад ему придут точно такие же три строчки с печатью в виде месяца.

То, что этот обалдуй – Акихико – чувствовал что-то и к Лейле, которую Кин всегда так самозабвенно защищал, и к Люси, которая была для Кина учителем, другом, мальчишка в этом не сомневался, но и подшучивать, упрекать Акихико в этих теплых, свойственных только людям чувствах, не смел и не собирался. Кин и сам порой ощущал что-то странное, непонятное, незнакомое, просто необъяснимое для него, когда Люси брала его за руку, когда обнимала его или просто говорила с ним о жизни – он чувствовал, что это его человек, вернее демон, ему было комфортно в ее компании, ему нравились ее мысли относительно демонов, и он начал поддерживать ее идеи. Она говорила о той жизни, которая должна быть не только у людей, но и у демонов, и Кин помнил, какая прекрасна, какая завораживающая была она, ее чистое лицо, фигура, искренняя улыбка в лучах заходящего солнца. Но Кин никогда бы не назвал это первой любовью к девушке, нет – это была больше дружеская любовь или, как считал лично он, материнская. Он слишком сильно привязался к этой девушке, слишком сильно привык к ее голосу, к ее разговорам о смысле жизни демонов, к ее улыбке и невесомым прикосновением, когда она постоянно поправляла беспорядочно падающую на его лицо челку. Кин слишком к ней привык, но ничего поделать не мог, без ее присутствия в душе зарождалась тоска и печаль, отчего становилось гадко, ведь он просто скучал по ней. Он любил проницательность Люси, любил, когда она считывала все мучающие его вопросы и озвучивала их вслух, помогая разобраться, развеять страх, решить эту проблему, и Кин знал, что может ей все рассказать, может довериться ей и душой, и телом. Ему была безмерно дорога эта девушка, показавшая, что такое свет, и портить отношение с ней Кину хотелось меньше всего на свете.

Быстро перепрыгивая, переступая через несколько ступенек лестницы, ведущей на второй этаж, Кин продолжал усиленно про себя проклинать этого чертового дьявольского пса. Он никак не мог понять, как такое, казалось бы, глупое, никчемное, ни на что не способное существо, в голове которого существует лишь одна команда – защищать своего хозяина – могло придумать, могло додуматься до такого хитроумного плана, загнавшего Жнеца в тупик. И что самое удивительное, все было практически идеально, ни одного изъяна, если не считать что скоро, как только они доберутся до Люси-сан и вернут ее в гильдию, она придет сюда разбираться и наверняка заставит его вернуть все на свои места. Она может бы и послушала его, выслушала все, но вот доверие, та тонкая, хрупкая грань была пересечена Кином и он сожалел об этом. Сейчас он сожалел о многом – сожалел, что так вышло, что так легко поддался и согласился на эту сделку, хотя Люси уже столько раз просила его быть внимательнее и не заниматься подобным – души, которым пора подняться к небесам, сами придут к нему. Но ведь сегодня он вновь ослушался ее, он – просто ненасытный демон, капризный, самовлюбленный, самоуверенный ребенок, которому всегда всего мало – людских душ, чувств и самого банального внимания.

Когда он был хорошим, слушался родителей, которым всегда не было до него дела, никто не замечал – когда стал плохим, поступая так, как хочется только ему, показывая всю кровожадность, ярость и ненависть, стали ненавидеть и бояться.

И он радовался тому, что его ненавидят – глупо, наивно, смешно, до боли в сердце. Он будто и не понимал, что здесь нечем гордиться, не понимал, что в этом нет ничего хорошего и радостного. Только Акихико порой уделял ему внимание, мог кое-как, с огромнейшими усилиями усмирить его пыл, остановить, отговорить от глупых, никчемных затей, но вот поставила его на путь истины, правды и сострадания к людям «святая» Люси-сан. Кем бы ее не называли другие, кем бы ее не считали люди, ничего не зная, для него она была и осталась святой. Когда-то он и считал ее обычным демоном, случайно попавшим в этот сад, но когда этот демон, такой же лживый, кровожадный и безумный, протянул ему руку, открывая запертые им двери, пропуская в его жизнь свет и счастье, он принял ее помощь, без раздумий. Он согласился стать достойным, согласился изменить себя, свой шкодливый характер и свою жизнь, став лучше. Тогда для него все это было шуткой, игрой, вот только Кин и сам перестал замечать, как начал меняться. Он толком и не помнил тот момент, когда Люси, проходя рядом с ним по саду, остановилась рядом с Лейлой и, улыбаясь той самой улыбкой, будоражащей все спящее и забытое, сказала, что это ее мать. И он не знал, зачем, почему, с какой целью тогда улыбнулся в ответ, сказал, пообещал, что будет защищать эту девушку, почему он поддался этой лисе с такими ясными светлыми глазами? Но скоро он поменял свое мнение и слишком быстро, эта лиса с карими глазами и искренней, незнакомой ему ранее улыбкой стала для него просто приятелем, товарищем и верным другом.

Книги, одна за другой, беспорядочно слетали в полок, небрежно сброшенные вниз – они вроде как, по личным соображениям Кина, и должны были чем-то ему помочь, но он слишком торопился, чтобы делать и обращаться с ними аккуратно, бережно. Сердце впервые за такое долгое время будто ожило, ударяясь о грудную клетку так быстро, неподвластно, работая получше всяких часов. В голове, застилая все разумные мысли, мелькало только одно слово «Успеть!», и он торопился, он переживал и надеялся, чтобы Люси-сан еще ничего не знала, ничего не видела, ничего не заметила, хотя, зная ее пронзительный взгляд, заглядывающий прямо в душу, не заметить такое просто невозможно. Всего один короткий взгляд на этого драгонслеера с теперь почти пустой душой и чувствами – и Кин труп. Но как бы сурово, злостно не смотрела на него девушка, оправдываться Кин перед ней не будет, зная, что виноват и оправдания здесь не к месту, он обещал быть достойным демоном, а не плаксой и мямлей. Он будет сильным, мужественным и ответит за свой поступок, за свой глупый просчет перед Люси, не отведет стыдливо глаз, он выстоит и быть может тогда Люси-сан поймет, что он – вырос. Именно таким, каким хотела его видеть она, без этих королевских замашек, постоянных оскорблений людей и демонов – она увидит его простым пареньком, который ее никогда не предавал, но все же оступился. Люси ведь хотела, чтобы он был настоящим, без этих масок и лжи, он покажет ей себя, всю свою измученную годами душу и только ей останется решать, что будет дальше. Кин же примет любой ее выбор, не проронив ни звука – разорвать с ним все связи и назвать, поставить на него клеймо предателя или же простить и дать этому глупому, неопытному мальчишке еще один шанс…

Первая минута после исчезновения печати была слишком тяжелой, трудной, просто невыносимой для каждого, кто с замиранием сердца следил за неподвижным телом мага. Первый вздох, сделанный Леоном с заметным усилием, был еще охрипшим, следом раздался знакомый хруст костей, оповещающий об их быстром восстановлении – и все это просто не могло не радовать и не вызывать спокойной полуулыбки. Вскоре грудь мага начала ровно подниматься, ведь все препятствия, мешающие ранее, исчезали, и уже ничего не мешало дышать глубоко. Дыра, расположенная под сердцем, начала заметно кровоточить, когда началось ее заживление изнутри, медленно, но верно сцепляя разорванные, оживленные ткани друг с другом, пока она за несколько долгих минут не затянулась, не оставляя после себя даже крошечного шрама, как некое напоминание. Осколки, уродливо пробивающие кожу, выпирающие из-под нее, начали поочередно исчезать, быстро собираясь в полную картину ребер, вновь стоящих ровными, хорошо видными рядами из-за легкой худобы Леона. Но как бы медленно и мучительно не шло восстановление, Люси уже точно знала только одно – все худшее, что только могло случиться с Леоном, уже позади. Теперь ему нужно только отлежаться, отдохнуть и набраться сил, а уже потом возвращаться к прежней жизни, вовсе позабыв обо всех тех ужасах, как о страшном сне. Вернее Люси надеялась, что он все забудет и уже никогда не вспомнит, ведь она не понаслышке знала, как будет мерзко и гадко знать, что ты сам чуть не погубил друзей, товарищей и нападал бездумно, безумно на все, что только движется, в погоне за кровью и силой, пока сам чуть не умер. Лучше вообще не знать такие подробности, лучше будет, если Бастия все забудет, Грей не посмеет, даже по пьяни, рассказать ему всей правды, ведь все произошедшее здесь уже в прошлом и Леона это совершенно не касается.

Леону теперь хорошо и спокойно – он дышит без препятствий, его жизни теперь уже ничего не угрожает, а вот Люси становится только хуже. Она все так же морщиться, ясно чувствует, как осколок ребра верно упирается в легкое, и стоит попытаться вдохнуть глубже и все – болезненная резь закрывает глаза непроглядной темнотой. Повернувшись к Грею, стоящему не так далеко как раньше, всего пять шагов, Хартфилия не может выдавить из себя даже такой легкой, обессиленной, измученной улыбки – просто не выходить приподнять уголки губ и, кажется, что Фуллбастера такое бессилие пугает. Не получается у Люси и облегченно выдохнуть – все мешает, все болит, все не так, как должно быть. Хрипы, кашель и боль вновь пересиливают ее, и Хартфилия в который раз поддается, падая на колени, беспомощно цепляясь пальцами и когтями за край лавки, заходясь безудержным кашлем, проклиная себя за такую слабость.