Чтение онлайн

— Да, да, сейчасъ уйду. Я хочу только проститься съ тобой, — отвчалъ Оливеръ. — Я еще увижу тебя, Дикъ! Знаю, что увижу. Ты будешь здоровъ и счастливъ!

— Надюсь, — отвчалъ мальчикъ, — только когда я умру, не раньше. Я знаю, что докторъ правъ, Оливеръ, потому что я часто вижу во сн небо и ангеловъ, и много добрыхъ лицъ, которыхъ я никогда не вижу на яву. Поцлуй меня, — продолжалъ онъ, вскарабкавшись на довольно низкія ворота и обвивая шею Оливера своими рученками. — Прощай, дорогой, Богъ да хранитъ тебя!

Благословеніе это изъ устъ ребенка впервые было призвано на голову Оливера, который никогда во всю послдующую жизнь свою, полную борьбы за существованіе и страданій, заботъ и разныхъ превратностей, не забывалъ его.

Оливеръ дошелъ до мста, гд кончалась тропинка и вышелъ на большую дорогу. Было восемь часовъ утра. Не смотря на то, что онъ находился въ пяти миляхъ отъ города, онъ продолжалъ идти съ тою же поспшностью, прячась за изгородями, пока не наступилъ полдень. Онъ боялся, что его прослдуютъ и могутъ поймать. Тутъ онъ прислъ у верстового столба, чтобы отдохнуть, и сталъ раздумывать о томъ, куда ему идти и чмъ ему жить.

На верстовомъ столб, у котораго онъ сидлъ, находилась надпись большими буквами, гласившая о томъ, что отъ этого мста остается всего только семьдесятъ миль до Лондона. Названіе это пробудило цлый рядъ мыслей въ голов мальчика. Лондонъ!.. Большой городъ!.. Никто, даже самъ мистеръ Бембль, не будетъ въ состояніи найти его тамъ! Онъ часто слышалъ, какъ старики въ дом призрнія говорили, что никто, у кого есть толкъ въ голов, не нуждается въ Лондон; они говорили, что въ этомъ обширномъ пород можно найти столько способовъ зарабатывать себ деньги, что люди родившіеся и выросшіе въ провинціи и понятія объ этомъ не имютъ. Настоящее мсто для бездомнаго мальчика, которому придется умереть на улиц, если никто не поможетъ ему. Надумавшись объ этомъ вдоволь, онъ вскочилъ на ноги и пошелъ дальше.

Разстояніе между нимъ и Лондономъ уменьшилось не боле, какъ на четыре мили, когда въ голов у него мелькнула мысль, сколько придется ему перенести прежде, чмъ онъ достигнетъ мста своего назначенія? Обстоятельство это такъ поразило его, что онъ замедлилъ шаги, раздумывая о средствахъ добраться до мста. Въ узл у него ничего не было, кром черстваго куска хлба, грубой рубашки да двухъ паръ чулокъ. Въ карман всего одинъ пенсъ, подаренный ему Соуэрберри на какихъ то похоронахъ, когда онъ исполнилъ свою обязанность экстраординарно хорошо. — «Чистая рубаха,» думалъ Оливеръ, «хорошая вещь, и дв пары чулокъ тоже, и пенсъ тоже, но всего этого мало, что-бы пройти шестьдесятъ пять миль въ холодное время». — Тутъ Оливеръ, который отличался необыкновенной находчивостью и дятельностью, когда нужно было разобраться въ разныхъ затрудненіяхъ, растерялся подобно большинству людей, когда дло дошло до того, чтобы справиться съ этими затрудненіями. Посл долгихъ размышленій, не приведшихъ его ни къ какимъ положительнымъ результатамъ, молча переложилъ онъ свой узелокъ на другое плечо и продолжалъ путь.

Двадцать милъ прошелъ въ этотъ день Оливеръ и за все это время ничего не лъ, кром сухихъ корокъ хлба и нсколькихъ глотковъ воды, которую онъ выпросилъ у дверей коттэджа, стоявшаго у самой дороги. Когда наступила ночь, онъ повернулъ на лугъ и, забравшись подъ стогъ сна, ршилъ пролежать здсь до самаго утра. Сначала онъ очень боялся, прислушиваясь къ стону и свисту втра, свободно разгуливавшаго по полямъ. Онъ былъ голоденъ, ему было холодно и онъ боле, чмъ когда либо раньше, чувствовалъ себя одинокимъ. Тмъ не мене онъ такъ усталъ отъ ходьбы, что скоро заснулъ и забылъ вс свои огорченія.

Онъ чувствовалъ себя совершенно окоченлымъ, когда проснулся на слдующее утро, и до того голоднымъ, что поспшилъ обмнять свой пенсъ на кусокъ хлба въ первой же деревн, черезъ которую проходилъ. Онъ не прошелъ и двнадцати миль, когда снова наступила ночь, проведенная имъ на этотъ разъ на не защищенномъ отъ втра и болотистомъ мст. Когда на слдующее утро онъ всталъ и двинулся въ путь, то еле передвигалъ ноги.

Дойдя до подошвы горы, онъ остановился, поджидая хавшую сзади почтовую карету, и попросилъ милостыни у сидвшихъ снаружи пассажировъ. Но они не обратили на него вниманія, а нкоторые предложили ему подождать, пока они додутъ до верхушки горы, чтобы дать имъ возможность посмотрть, какъ скоро можетъ онъ бгать за полпенса. Бдный Оливеръ попробовалъ бжать рядомъ съ каретой, но не въ состояніи былъ сдлать этого по причин страшной усталости и израненныхъ ногъ. Сидвшіе снаружи пассажиры назвали его за это лнивой собакой и спрятали свои полупенсы въ карманъ. Карета быстро покатилась впередъ, оставивъ посл себя одно только облако пыли.

Въ нкоторыхъ деревняхъ, гд онъ проходилъ, были прибиты доски съ надписью, предостерегающей всякаго, кто вздумаетъ просятъ милостыню, что его посадятъ въ тюрьму. Это такъ пугало Оливера, что онъ спшилъ какъ можно скоре уйти изъ этихъ деревень. Тамъ, гд не было такихъ досокъ, онъ останавливался подл гостинницы и грустно смотрлъ на проходившихъ мимо него; кончалось это обыкновенно тмъ, что хозяйка гостинницы приказывала кому нибудь изъ проходившихъ мимо почтальоновъ прогнать страннаго мальчика, который наврное высматриваетъ, нельзя ли ему стянуть что нибудь. Если онъ подходилъ просить милостыни къ какой нибудь ферм, то въ девяти случаяхъ на десять ему угрожали тмъ, что на него спустятъ собаку. Если онъ заглядывалъ въ лавку, ему напоминали о полицейскомъ.

Не попадись Оливеру добросердечный сторожъ у заставы и добрая старая леди, вс страданія его такъ же скоро кончились бы, какъ и страданія его матери, или, говоря другими словами, его нашли бы мертвымъ на большой столичной дорог. На его счастье, однако, сторожъ у заставы накормилъ его хлбомъ и сыромъ, а старая леди, внукъ которой потерплъ крушеніе и бдствовалъ теперь гд то далеко, сжалилась надъ бднымъ сиротой и дала ему то, что могла дать по своимъ средствамъ, прибавивъ къ этому ласковое и доброе слово и слезу сочувствія и сожалнія, что еще глубже запало въ душу Оливера, чмъ вс страданія, перенесенныя имъ до сихъ поръ.

Рано утромъ на седьмой день посл того, какъ Оливеръ покинулъ мсто своего рожденія, входилъ онъ медленно въ маленькій городокъ Барнетъ. Окна были закрыты еще ставнями, улицы пусты, ни единая душа не выходила еще, повидимому, на свою ежедневную работу. Солнце всходило уже, однако, во всемъ своемъ великолпіи, но свтъ его еще больше напомнилъ мальчику его одиночество и нищету, когда онъ сидлъ на приступочк у дверей дома, весь покрытый пылью и съ окровавленными ногами.

Но вотъ ставни начали постепенно открываться, поднялись шторы на окнахъ и народъ задвигался по улиц. Нкоторые останавливались и съ минуту или дв смотрли на Оливера или пробгали поспшно мимо, а затмъ возвращались, чтобы посмотрть на него; на никто не помогъ ему, никто не спросилъ, что съ нимъ такое. У него не хватало духу просить милостыни и онъ продолжалъ сидть.

Нсколько времени просидлъ онъ такъ на приступочк, удивляясь большому количеству трактировъ (въ Барнет они были черезъ домъ, большіе и маленькіе), безучастно разсматривая прозжающія мимо кареты и думая при этомъ, какъ странно, что имъ требуется только нсколько часовъ, что-бы прохать то пространство, на которое ему потребовалась цлая недля ходьбы. Въ эту минуту вниманіе его было привлечено мальчикомъ, который прошелъ мимо него нсколько минутъ тому назадъ, а теперь слдилъ за нимъ очень внимательно съ противоположной стороны улицы. Сначала онъ не обратилъ на это вниманія, но видя, что мальчикъ по прежнему остается на томъ же мст и не спускаетъ съ него глазъ, онъ поднялъ голову и въ свою очередь взглянулъ на него. Мальчикъ тотчасъ же перешелъ улицу и, подойдя къ Оливеру, сказалъ:

— Эй, ты, чего ты тутъ сидишь?

Мальчикъ, предложившій этотъ вопросъ нашему маленькому путнику, былъ почти однихъ съ нимъ лтъ, но видъ у него былъ такой странный, что Оливеръ не могъ припомнить, чтобы онъ видлъ что нибудь подобное. Лицо у него было самое обыкновенное, курносое, плоское, а что касается грязи, то грязне этого юноши и представить себ ничего нельзя было; зато вс движенія его и манеры являлись подражаніемъ взрослому джентльмену. Онъ былъ малъ для своихъ лтъ, съ кривыми ногами и маленькими, острыми, непріятными глазами. Шляпа на его голов сидла такъ свободно, что могла ежеминутно свалиться съ нея, да она и свалилась бы, не будь ея владлецъ такъ ловокъ, что однимъ, совершенно неожиданнымъ движеніемъ головы водворялъ ее на прежнее мсто. Сюртукъ, надтый на немъ, доходилъ ему чуть ли не до пятокъ; рукава сюртука почти наполовину были завернуты наверхъ, съ тою цлью вроятно, чтобы дать ему возможность засунуть свои руки въ карманы полосатыхъ плисовыхъ брюкъ. Это былъ во всякомъ случа юный джентльменъ, четырехъ футовъ, шести дюймовъ росту, напускающій на себя непомрную важность.