Чтение онлайн

Мои встречи, контакты и корреспонденция с Андреем Сахаровым. Авторизованный перевод с чешского, английского и шведского Ады Кольман.

Осенью 1953 г. в «Правде» был опубликован список вновь избранных академиков. Среди прочих имен попалось мне на глаза одно совсем незнакомое: Сахаров Андрей Дмитриевич, 1921 г. рожд., специальность — теоретическая физика. В те времена я был уже (и добавляю — все еще) в состоянии следить за всеми важными работами в этой области, но фамилию Сахарова пока не встречал. А как можно было попасть тридцатидвухлетнему в число «бессмертных» — тогда их было всего около сотни — членов советской Академии наук? И без обязательного переходного этапа членкорства? В том же списке вновь избранных академиков находился и будущий нобелевский лауреат, автор десятков научных статей и известнейшей монографии, выдержавшей восемь изданий, 58-летний Игорь Тамм, до того «ходивший» в членах-корреспондентах 20 лет.

Загадочное избрание Андрея Сахарова долгое время не выходило у меня из головы. Когда же мне несколько позже пришлось, встретиться с академиком В. А. Фоком, которого я хорошо знал, то я прямо задал ему вопрос: «За какие работы был избран в академию Сахаров?»

— Этого я не могу вам сказать. Работы эти закрытые.

— Как же вы тогда могли его избрать? Я старался получить таким путем хоть какую-нибудь информацию.

Академик Фок начал мне пространно объяснять своим звонким голосом, каким обычно говорят люди глуховатые, как, происходят выборы в Академию наук, и как дело обстоит в случае, если кого-нибудь выбирают на основании закрытых работ. В, этом случае члены академии имеют право ознакомиться с этими работами в специальном помещении, под присмотром так называемого Первого отдела (КГБ), где запрещается делать хоть какие-либо заметки или выписки.

— Так вы, значит, читали сахаровские работы? — спросил я, его на всякий случай. Фок это подтвердил.

— Вы уверены, что он заслуживает быть избранным и что он не был выдвинут, например, по каким-либо политическим мотивам?

— Я голосовал за избрание Сахарова без колебаний, ответил Фок и улыбнулся мне сквозь свои черные очки с металлической оправой.

Снаружи шел мокрый снег, но в пуховом спальном мешке было уютно. В нашей палатке мы пили чай, отдыхали и дожидались лучшей погоды перед восхождением на один из памирски шеститысячников. Вместе со мной в палатке находился Игорь Ростиславович Шафаревич, известный математик и член-корреспондент АН СССР. О чем мы только не говорили: о литературе, политике, науке и, конечно, о самой академии. Шафаревич упомянул имя Сахарова. К тому времени я уже знал, что Сахарова, выбрали в академию за его работы в области термоядерных реакций, за его замечательную идею об удержании плазмы в «посудине», стенки которой образованы магнитным полем, единственным «материалом», способным выдержать температуру в десятки, миллионов градусов, необходимую для начала управляемой термоядерной реакции. Я также знал уже кое-что и о роли Сахарова в создании советской водородной бомбы. Шафаревич красочно и с симпатией рассказывал о его деятельности. От него же я узнал о скандале, происшедшем во время выборов в АН СССР в июне 1964 г., и до того рассердившем Хрущева, что он собирался даже закрыть или распустить академию. Перед избранием в академики биолога Нуждина А. Д. Сахаров взял слово и призвал «всех собравшихся голосовать против этого кандидата, который вместе с Лысенко несет ответственность за позорный и трагический период в развитии советской науки, к счастью, уже подходивший к концу». Президент, академик М. В. Келдыш, назвал выступление Сахарова бестактным, а выступивший затем Лысенко обвинил Сахарова в клевете. Однако при тайном голосовании академия огласилась с Сахаровым: «за» избрание Нуждина голосовало только 23 члена академии, тогда как «против» голосовало 114!

В начале 1968 г. из Москвы стали просачиваться слухи о сахаровском эссе «Рассуждения о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». Вскоре текст этот появился в чешском переводе, распространявшемся в виде приложения к журналу «Млады Свет». В период «пражской весны» это был настоящий «гром среди ясного неба»!

Потом последовала оккупация… В конце августа 1968 г. я находился в Вене на большой научной конференции, проходившей в атмосфере, отмеченной оккупацией Чехословакии. Внезапно меня разыскал редактор западногерманского журнала «Die Physikalische Blдtter»: у них печатался перевод моей статьи «Чехословацко-советское сотрудничество в области физики» (эту статью я написал по инициативе Чехословацкой Академии наук к 50-й годовщине Октябрьской революции задолго до оккупации Чехословакии). Он спросил меня, не хочу ли я добавить к ней что-нибудь, поскольку обстановка изменилась. Проведя бессонную ночь, я написал постскриптум, где, кроме прочего, говорилось: «…в особенности физики, давшие своим правительствам страшное оружие массового уничтожения, несут повышенную ответственность за поведение этих правительств. Они несут также особую интеллектуальную ответственность за надменность власти, которую бесстыдно продемонстрировал всему миру еще гитлеровский режим. Сегодняшнее поведение обеих сверхдержав, США и СССР, по отношению к малым и беспомощным странам, как, например, к Вьетнаму и Чехословакии, несет все признаки этого явления. Я хотел бы в этом контексте довести до сведения моих советских коллег, что они никоим образом не избавлены от моральной ответственности за случившееся. Мы с большим вниманием следим за их выступлениями и позициями: ведь это составная часть той совместной ответственности за наше будущее, которую несут интеллектуалы всего мира. В любом случае уже одни мужественные выступления советского академика Сахарова послужат достаточным основанием, чтобы мы сохранили хорошие отношения с нашими советскими коллегами».

В 1969–1971 гг. мне приходилось узнавать о деятельное академика Сахарова лишь случайно, в основном по иностранному радио.

Когда меня в 1970 г. выгнали с работы, и все мои попытки найти работу в области теоретической физики окончились крахом, то я уселся за русскую пишущую машинку и написал письмо девяти, мне лично знакомым советским академикам — физикам [206] . Я описал мое положение безработного физика и просил у них совета или помощи. В ответ пришло несколько писем. Одно из них было от академика Сахарова. Привожу полный текст письма:

Я ответил академику Сахарову, что, конечно, вложил письмо в конверт и что посылаю ему новую копию. Я также писал, что буду посылать это письмо до тех пор, пока он его не получит.

Вскоре пришел очень сердечный ответ от академика Леонтовича, обсуждавшего — вместе со своими коллегами — разные возможности, как мне помочь; возможность получить работу в СССР, к сожалению, была нереальной. Наконец пришло второе письмо от Андрея Дмитриевича.

Оба письма Андрея Сахарова ходили в 1971 г. в пражском самиздате и оказывали большую моральную поддержку не только мне, но и многим моим друзьям.

По всей вероятности, самой абсурдной была моя «встреча» с Андреем Сахаровым во время одного из допросов в Рузиньской тюрьме, летом 1972 г. Старший лейтенант Дробный, следователь, допрашивал меня о преступной «деятельности» журналиста Карла Кынцла. Я записывал как вопросы следователя, так и мои ответы, и поэтому могу дословно воспроизвести протокол допроса:

Дробный: — Вы переписываетесь с Сахаровым? Или же у вас есть с ним другие контакты?

Яноух: — Какое это имеет отношение к «преступной деятельности» Карла Кынцла?

Дробный: — Я вам сейчас объясню. Не подговаривал ли вас Кынцла, чтобы вы написали Сахарову о положении у нас?

Яноух: — Я переписываюсь с Сахаровым по личной инициативе. В последнее время мы занимаемся одними и теми же вещами.

Дробный: — Это мы видим.

Яноух: — Я имею в виду физику!

Дробный: — Мы же имеем в виду другие вещи…

Компания против Андрея Сахарова, начавшаяся в августе 1973 г., усиливалась в советской печати со дня на день. В некоторых газетах для нападок на Сахарова была даже выделена постоянная рубрика. Я стал опять покупать советские газеты, из которых вырезал статьи о Сахарове. При покупке этих газет меня сопровождали полные отвращения взгляды продавцов. Одна знакомая продавщица не выдержала и полным упрека голосом сказала: «А я-то думала, что вы нормальный, приличный человек…»

Позже, когда я покидал страну, мою коллекцию газетных статей о Сахарове конфисковал чехословацкий таможенник. Это была, наверняка, первая конфискация вырезок из советской печати в Восточной Европе.

К нападкам на Андрея Сахарова несколько несмело присоединилась и чехословацкая пресса. Меня охватило возмущение: это нельзя оставить без ответы! Но как ответить?

Так возникло мое письмо об Андрее Сахарове и об открытом мире. В тот вечер, когда я дописал письмо, я отправился на Главный почтамт, где есть телекс. Согласно чехословацким законам на материалы, пересылаемые по телексу, также распространяется тайна переписки. Но телекс, в отличие от письма, нельзя ни украсть, ни цензурировать.