Чтение онлайн

Я выпустил джина из бутылки. Несколько часов спустя мне уже звонил представитель Госдепартамента США и просил точно повторить, что сказал министр. Потом звонили десятки газет, радиостанций и агенств. Представителям «Рейтер», АП, ДПА, АФП, АТТ и многим другим я, как попугай, повторял, что произошло за десять дней до того, добавляя: за что им платят зарплату, если такое важное сообщение прошло ими незамеченным.

На следующий день сообщение об интервью Теребилова появилось в большинстве шведских газет, а еще через день шведское телевидение повторило интервью министра. Прошло еще примерно три недели. Представитель Министерства юстиции СССР сообщил, что министр Теребилов подал в отставку. Без преувеличения можно сказать, что Андрей Дмитриевич — с моей скромной помощью — покончил с карьерой одного всесоюзного министра. Конечно, жалеть его незачем. Состояние Андропова все ухудшалось и мешало ему участвовать в управлении государством. Андрей Дмитриевич с Еленой Георгиевной по-прежнему находились в ссылке. Может быть, сегодня какой-нибудь ловкий московский журналист разыщет факты, которые для нас, на Западе остались утаенными, и напишет статью об этом эпизоде?

В мае 1983 г. была в полном разгаре кампания за разрешение Елене Георгиевне поехать на Запад, где ей должны были сделать сложную сердечную операцию «bypass». Эту операцию советская медицина до сих пор не способна надежно обеспечить даже для своих привилегированных руководителей, которых оперируют за границей.

По радио я узнал, что Таня и Ефрем Янкелевичи в Европе — их везде принимают премьер-министры, президенты и короли, которых они информируют о судьбе Сахарова. Они были в Норвегии, и сейчас как раз — в Хельсинки, где встречаются с участниками конференции «Врачи против ядерного оружия». Странно было, что Таня и Ефрем не включили в свои планы Стокгольм и не позвонили мне. Была суббота, жаркий весенний день, и я что-то писал на даче. На столе стоял телефон и упорно, почти вызывающе молчал. В конце концов, я не выдержал и позвонил в Бостон. Танин брат Алексей сказал мне, что они в Хельсинки, и дал мне их телефон. Наконец, мне удалось дозвониться.

Таня информирует меня обо всем, что они сделали, и я спрашиваю, не хотят ли они залететь в Стокгольм. Ефрем летит в понедельник утром в Бонн, где у него встреча с канцлером Колем, Таня летит во вторник вечером в Лондон. Она бы с удовольствием остановилась в Стокгольме, если бы это имело смысл. Могу ли я подготовить какие-нибудь встречи? Вопрос закономерный, но в субботу вечером, когда все шведы сидят на своих дачах и наслаждаются хорошей погодой, ничего нельзя сделать. Пусть прилетит в понедельник утром; как минимум, я устрою для нее пресс-конференцию. Но всем этим можно заняться лишь в понедельник утром.

Вечером мне все же удалось разыскать одного знакомого журналиста — он тут же сделал с Таней интервью по телефону. Интервью вышло в воскресном номере вечерней газеты «Экспрессен» и подготовило почву к ее приезду.

В понедельник утром, в восемь часов, я позвонил личному секретарю Улофа Пальме, объяснил ему ситуацию и попросил назначить время для приема. Его это, несомненно, шокировало: я требовал не только приема у премьер-министра в течение 24 часов, вдобавок я хотел еще знать ответ в течение одного часа. Несмотря на это, я получил обещание, что премьер-министру будет доложено о моей просьбе и что я получу незамедлительно ответ.

Телефоны начинают звонить непрерывно. Газетчики хотят знать, когда и где они смогут встретить Таню. Приходится отвечать, что им сообщит об этом через час шведское агентство печати АТТ. В ожидании ответа главы правительства я звоню главному ученому секретарю Шведской Академии наук — он соглашается принять Таню сразу после прилета и дает разрешение использовать зал академии для пресс-конференции. Нейтральная Шведская Академия наук не хочет, однако, быть организатором пресс-конференции. Без труда мы договорились с председателем шведского Хельсинского комитета и судьей Верховного суда Швеции г-ном Леннартом Гроллом, что за пресс-конференцию будет отвечать Хельсинская группа.

В 9.30 звонит секретарь премьер-министра: Пальме примет Таню завтра в 9.00 утра, и прием у министра иностранных дел, о котором я тоже просил, ввиду этого не состоится.

Пресс-конференция в академии прошла хорошо, в ней приняли участие десятки журналистов, телевидение, радио. Секретарь Шведской Академии обещал обсудить судьбу Сахарова на ближайшей встрече с руководством советской Академии наук.

Во вторник утром перед Розенбадом, как в Стокгольме называют здание правительства, собралась толпа газетчиков; тут же находилось телевидение и радио. В 8.50 нас привели в комнату ожидания, ровно в 9.00 за нами пришел секретарь и повел нас к Пальме. Он встретил нас в коридоре и привел в свой кабинет, где ожидало телевидение и журналисты. Кабинет оборудован с большим вкусом, широкие окна с прекрасным видом на старый город. Запомнились бронированные стекла и мебель из северной березы. Пять минут нас снимают, после этого газетчиков и фотографов удаляют и начинается сорокаминутный разговор с премьер-министром.

Таня — опытный дипломат. В сжатом виде она излагает положение Сахарова и его жены, подытоживает все шаги, которые были сделаны. Пальме внимательно слушает, время от времени прерывает рассказ деловыми вопросами; его секретарь делает заметки. Пальме интересуется, каким образом семья Сахарова узнала диагноз болезни, и спрашивает, нельзя ли такую операцию сделать в СССР. Мы объясняем ему, что советская медицина очень отстает и что, сверх этого, лечащие Сахарова и его жену врачи находятся под непрестанным давлением КГБ. Дискуссия начинает вращаться вокруг уровня и отставания советской науки и техники. Я пытаюсь обрисовать общее положение. Пальме слушает, потом вдруг останавливает меня и говорит, что внимательно читал статьи Андрея Сахарова о ядерной зиме и о том, что Запад не должен отставать по конвенциональному (обычному) вооружению. Эти мысли его очень заинтересовали. Пальме внезапно обращается к Тане и спрашивает, могла бы Елена Боннэр оставить Андрея Дмитриевича одного в течение более продолжительного времени. Таня находчиво объясняет — видимо, ей не в первый раз задают подобный вопрос, — что это совершенно необходимо для спасения здоровья ее матери. Если операцию не сделают, то матери грозит смерть, и тогда Андрей Сахаров останется в Горьком совершенно один. С точки зрения длительной перспективы, эта короткая разлука вполне приемлема. Потом мы еще обсуждали личную ситуацию Андрея Сахарова, его членство в Академии наук СССР и причины, по которым Сахарова не исключили из Академии.

После этого Пальме рассказал Тане, что он уже несколько раз обсуждал вопрос о Сахарове с советскими властями и собирается продолжать это делать в будущем. Он вполне понимает положение и постарается сделать все, что в его силах, он, однако, считает, что его личные контакты и закулисные вмешательства скорее приведут к успеху, чем какой-либо открытый протест или же демонстративное мероприятие. Таня старается убедить его в противоположном. После этого Пальме прощается с нами. Вдруг он обращается ко мне и спрашивает, получил ли я уже шведское гражданство. Я отвечаю утвердительно, что я уже несколько лет как шведский подданный. Пальме начинает говорить со мной по-шведски и перед Таней шутливо извиняется, что должен проверить мои знания.

Когда мы вышли из кабинета Пальме, на нас снова набросились журналисты. Я с беспокойством смотрел на часы — Танин самолет улетал через час, и к вечеру ее должна была принять Маргарет Тэтчер.

Секретарь Пальме спрашивает, когда улетает самолет, озабоченно качает головой и говорит, что позвонит в аэропорт, В душе я молился, чтобы полиция не проверяла скорость 40 километров до аэропорта мы проехали за 20 минут. Мы приехали за 10 минут до отлета самолета, перед входом нас ждал сотрудник САС, он провел нас без паспортного и таможенного контроля прямо к самолету, чемодан Тане пришлось взять в кабину. Через несколько часов Таня позвонила из Лондона — она все успела сделать.

В октябре 1985 г. я находился в Копенгагене, на научной конференции (собственно говоря, организовано было несколько конференций), устроенной по случаю столетия со дня рождения Нильса Бора. Я хотел первоначально принять участие и в небольшом симпозиуме, созванном Копенгагенским университетом, под названием «Открытый мир Нильса Бора и глобальные проблемы человечества», на котором должно было собраться несколько десятков ученых с Востока и Запада. Организаторы симпозиума, однако, опасались, что мое участие могло бы помешать диалогу между Востоком и Западом (планировался, например, телевизионный мост Копенгаген — Москва — Бостон). До перестройки было далеко, и я все еще считался, — не только в глазах чехословацких, но, благодаря «интернациональной солидарности» и в глазах советских властей, — «врагом народа и предателем». Эту точку зрения, как это ни абсурдно, приняли и западные организаторы конференции. На симпозиум я, следовательно, не попал, но подготовленный мною доклад («Нильс Бор и Андрей Сахаров. Проблема выживания человечества в ядерный век») был в день открытия симпозиума опубликован в датской газете «Информасион» от 19 сентября 1985 г. (см. Приложение 2).

На чисто научной конференции, куда я попал, встретились физики из многих стран. Советская делегация была очень многочисленной. Пожалуй, в первый раз советские власти разрешили дюжине академиков одновременно побывать за границей. Среди них был и академик Виталий Лазаревич Гинзбург, которого я немного знал в прошлом. Он был заведующим теоретическим отделом Лебедевского физического института, где работал Сахаров. Из печати было известно, что советские власти время от времени разрешали одному двум работникам теоретического отдела посетить Сахарова в Горьком. Я старался выяснить, каково положение Андрея Дмитриевича, когда сотрудники Гинзбурга видели его в последний раз? Гинзбург сообщил мне, что это было сравнительно недавно. Сахаров сказал им, что нуждается в ряде лекарств, которые потом были ему посланы из больницы Академии наук. После длительного перерыва это было прямое свидетельство о Сахарове и его жене. Рассказ Гинзбурга показался мне настолько интересным, что, вернувшись в Стокгольм, я передал его по телефону Янкелевичам.