Чтение онлайн

О, какъ великъ, какъ гордъ, какъ прекрасенъ человкь въ эти минуты! Будто орелъ, онъ величаво возносится духомъ, онъ смло говоритъ:

Смотрите на человка и любуйтесь имъ въ эти минуты… Он мимолетны… Вдохновеніе вспыхиваетъ какъ молнія, исчезаетъ какъ падающая звзда…

Зинаида, выслушавъ длинный разсказъ мужа и разсянно перебирая листки гравюръ, спросила его о чемъ-то. Это былъ одинъ изъ тхъ вопросовъ, которые часто предлагаютъ жеищины для того, чтобы замстить нсколькими словами проможутокъ молчанья, вовсе не заботясь объ отвт. Потомъ, можетъ быть, удивленная тмъ, что Горинъ, всегда разсыпавшійся въ рчахъ, еще не произнесъ ни слова, она обернулась къ камину, у котораго стоялъ молодой человкъ: блдне обыкновеннаго казался онъ въ полусвт комнаты: грусть придавала невыразимую привлекательность лицу его; въ его глазахъ выражалась душа, въ его положеніи не было этой вынужденной картинности фата; онъ весь былъ проникнутъ мыслію, весь озаренъ чувствомъ.

Зинаида не врила глазамъ своимъ: она не хотла вдругъ, безотчетно поддаться ихъ обману и пристальнй стала вглядываться въ Горина. Но чмъ боле смотрла она на него, тмъ боле открывала въ немъ привлекательности. Боже мой! думала она, неужели это тотъ Горинъ, который безпрестанно вертится какъ флюгеръ по движенію втра, который съ тономъ педантства и безчувственности разлагаетъ теоретически вс чувства на длину мазурки или французской кадрили, неужели это тотъ ходячій адресъ-календарь князей и графовъ, камергеровъ и камеръ-юнкеровъ?

— Ты сегодня въ самомъ несносномъ расположеніи духа, Валеріанъ! — воскликнулъ полковникъ, подходя къ Горину и ударивъ его по плечу. — Что съ тобой? Куда двалась твоя обычная любезность? Вотъ ужъ полчаса, какъ ты въ будуар женщины, и еще не вымолвилъ слова.

— Для чего же мн было перебивать тебя? я слушалъ! — равнодушно отвчалъ тотъ.

Полковникъ пріятно улыбнулся.

— Нтъ, это что-нибудь да значитъ, — продолжалъ онъ… — Какая-нибудь тайна! Я тебя оставлю одного съ Зинаидой… Мн надо кой-куда създить. Надюсь, что ты будешь любезне и не дашь ей почувствовать моего отсутствія.

— Ты, кажется, никуда не хотлъ вызжатъ сегодня? — замтила Зинаида, глядя на мужа съ такимъ выраженіемь, будто просила его остаться.

— Я тотчасъ ворочусь, — произнесъ онъ, пожавъ ей руку и выходя изъ комнаты.

Здсь, можетъ быть, кстати будетъ замтить, что уже боле года прошло, какъ полковникъ былъ женатъ на Зинаид: его любовь продолжалась недолго; онъ сталъ смотрть на жену, какъ на необходимую принадлежность своей квартиры.

И гд же ему было оцнить эту женщину? Надобно имть сердце, чтобы понять другое сердце, надобно чувствовать въ себ душу, чтобы почувствовать ее въ другомъ существ. Для человка, понимающаго любовь, для человка, вполн любящаго, цлый міръ заключается въ очахъ избранной имъ женщины; потому что въ этихъ очахъ отражается душа ея, потому что эти очи — языкъ сердца.

Полковникъ зналъ, что люди могутъ влюбляться, потому что онъ самъ былъ влюбленъ. Въ этихъ двухъ словахъ: "любить женщину" для него заключался особенный смыслъ. Часто слыхали, какъ полковникъ, съ важностью человка ученаго, говаривалъ, что онъ матеріалистъ.

Самое любимое препровожденіе времени его были карты. Въ картахъ онъ былъ истиннымъ артистомъ. Во время игры онъ забывалъ всхъ и все. Въ картахъ заключалась его жизнь, его надежды, его настоящее и будущее. На картахъ разыгрывались его фантазіи, развивались мысли. Небольшое вліяніе, которое имла Зинаида на мужа въ первое время посл брака, съ каждымъ днемъ уменьшалось. Полковникъ скучалъ оставаться наедин съ нею, хотя еще старался скрывать это отъ другихъ. Городская молодежь говорила, будто онъ мало измнилъ привычкамъ своей холостой жизни. Но на слухи, распускаемые молодежью, не всегда можно положиться…

Вотъ почему онъ такъ равнодушно оставлялъ ее наедин съ молодымъ человкомъ, раздушеннымъ и ловкимъ, любезнымъ и образованнымъ.

Когда полковникъ вышелъ изъ комнаты, Зинаида, проводивъ его глазами, съ лицомъ свтлымъ улыбкою, или, врне съ лицомъ, выражавшимъ желаніе улыбнуться, обратилась къ Горину.

— Въ самомъ дл,— произнесла она, — я замчаю въ васъ необыкновеннуіо перемну…

— Вы угадали, — отвчалъ онъ, не двигаясь съ мста и будто говоря съ самимъ собою.

Она посмотрла на него значительно.

— Мн наскучило общество, — продолжалъ онъ голосомъ, заврявшимъ въ истин словъ его; — я думалъ найти въ обществ жизнь, облеченную въ мысль и чувство; вмсго того я увидлъ, что оно трупъ, только разукрашенный нарядными тряпками.

Зинаид странно было слышать такое горькое замчаніе объ обществ изъ устъ человка, для котораго, казалось, все заключалось въ одномъ обществ. Могла ли она въ нарядномъ попуга, какимъ до сихъ поръ считала Горина, подозрвать мысль и наблюдательность? Замчаніе это глубоко заронилось въ душу ея, потому что въ голос его была раздражительность чувства, потому что въ выраженіи лица его была убдительность истины. Къ тому же, она хорошо поняла слова молодого человка, потому что эти слова были выжжены и на ея сердц. Она впервые узнала, что такое сочувствіе; она догадалась, чего недоставало ей въ жизни; она нашла то, чего такъ давно и напрасно искала. Это была одна изъ счастливыхъ минутъ ея. Лицо Зинаиды загорлось румянцемъ, она была плнительне и ненаглядне, чмъ когда-нибудь.

— Неужели вы въ самомъ дл такъ думаете объ обществ? — спросила она посл нсколькихъ минутъ молчанія, глядя на Горина, съ этимъ невиннымъ любопытствомъ ребенка, которое не можетъ не нравиться.

— Я бы желалъ думать иначе, — отвчалъ онъ, — но для этого надобно сбросить пять лтъ опытности, пять лтъ ежедневныхъ наблюденій, которыя, право, не легко доставались мн.

— А теперь, когда опытъ и наблюденія съ вами, когда вы извдали ничтожность, пустоту общества, для чего же вы все еще въ кругу его и, кажется, съ такимъ самодовольствіемъ?

Онъ улыбнулся.

— Потому что человку дана здсь одна отрада, безъ которой существованіе его было бы тяжко; эта отрада — надежда. Кто знаетъ, можетъ быть, я встрчу въ обществ существо, которое пойметъ, отличитъ меня отъ толпы?.. Вдь мы вс живемъ будущимъ…

— И разв до сихъ поръ я напрасно былъ въ обществ, когда въ немъ встртилъ васъ?

Произнеся на втеръ эту одну изъ тысячи свтскихъ любезностей, такъ нещадно расточающихся въ гостиныхъ, Горинъ бросилъ на Зинанду проницательный взглядъ…

Она сидла съ поникнутою головкой и одной рукой прихотливо дергала бахрому голубого платочка, который былъ небрежно накинутъ на ея блую мраморную грудь; другая рука ея, опираясь о диванъ, рисовалась на темной шелковой ткани.

Нсколько минутъ въ комнат слышался однозвучный стукъ маятника огромныхъ бронзовыхъ часовъ, стоявшихъ на пьедестал.

Когда Горинъ выходилъ изъ будуара, было за половину двнадцатаго. Ни онъ, ни она не замтили, какъ пролетло время… Онъ былъ плненъ ея свтлою, ангельскою наружностью, довріемъ ея младенческаго сердца; она, удивленная, была въ восторг отъ его образованнаго ума, отъ его поэтической души.

Она давно составила въ мысляхъ своихъ идеалъ мужчины. И вотъ теперь этотъ идеалъ такъ неожиданно явился передъ нею изъ-за отуманенныхъ очерковъ фантазіи; онъ, казалось, переходилъ въ образъ вещественный, изъ мечты въ жизнь…

Съ этого вечера Горинъ замтилъ, можетъ быть, слишкомъ рзкую перемну въ обращеніи съ нимъ Зинаиды. Свтлицкій открылъ ему ея задушевную тайну, которую она боялась открыть даже самой себ, но которую тщетно старалась скрыть отъ людей.

И участь этой женщины, и участь этого ангела ршалась съ такою дерзостью въ чаду вина, въ безумств опьяннія, въ грязныхъ развалинахъ оргіи!..