Чтение онлайн

Подойдя къ двери, которая вела въ залу, отворивъ эту дверь и оборотясь къ Зинаид, съ выраженіемъ рзко ироническимъ, онъ произнесъ:

— Въ самомъ дл, вы можете простудиться, такъ долго оставаясь на галлере, и еще наедин съ человкомъ, разговоромъ котораго вы такъ скучаете… Не угодное ли вамъ войти въ комнату?..

Она бросила на него быстрый и значительный взглядъ и, не произнеся ни слова, вошла въ залу.

Горинъ вошелъ вслдъ за нею и притворилъ дверь.

Она сла или, врне сказать, бросилась въ широкія кресла и устремила безцльный взглядъ на огромную картину въ старинной, уже почернвшей золотой рам, висвшую на противоположной стн.

Онъ взялъ со стола свою шляпу и сдлалъ шагъ, чтобы подойти къ Зинаид съ прощальнымъ поклономъ.

Она замтила это движеніе и оборотилась къ нему.

— Какъ! Неужели вы сбираетесь хать? — спросила она слабымъ голосомъ. — Разв вы не хотите остаться здсь, по крайней мр, до чаю?

— Мн кажется, я и безъ того обезпокоилъ васъ… Я не привыкъ быть въ тягость другимъ… А длить посщеніе можно только тогда, когда оно доставляетъ удовольствіе.

Она тяжело вздохнула.

Этотъ вздохъ противъ воли вырвался изъ стсненной грули ея, можетъ быть обнаруживъ всю тягость положенія беззащитной женщины.

Богъ знаетъ, былъ ли понятъ и почувствованъ молодымъ человкомъ этотъ болзненный вздохъ?

Но онъ отбросилъ свою шляпу на диванъ и съ быстрымъ движеніемъ придвинулъ кресла къ ея кресламъ.

— Если вы позволите, я остаюсь, — произнесъ онъ голосомъ, который отражалъ сильное душевное волненіе, — и остаюсь для того, чтобы объяснить вамъ причину моего грустнаго, элегическаго состоянія, какъ вамъ угодно было выразиться…

Она вздрогнула.

— Четверть часа терпнія — не боле! Я не утомлю васъ моимъ разсказомъ; я знаю, что женщины скучаютъ выслушивать длинныя объясненія, точно такъ же, какъ читать длинные романы…

И онъ очеркнулъ передъ Зинаидой картину своей жизни смлыми и рзкими штрихами, выразительно, но безъ подробностей, понятно, но быстро. То была заглавная виньетка къ современному роману, плнительная виньетка Тони Жоанно. Онъ передалъ ей эти заповдныя тайны души, которыя передаются только испытанному другу или любящей женщин.

Когда онъ кончилъ, минута молчанія длилась долго — и Зинаида сидла все съ потупленными очами; только густой румянецъ, покрывавшій ея щеки, обличалъ въ ней волненіе сильне прежняго — и Горинъ, смотря на нее, думалъ проникнуть: что значигь это волненіе?

— Теперь вы видите, — продолжалъ онъ, — что такое я, и возьмете на себя трудъ объяснить мои странности въ отношеніи къ вамъ… Да, я только страненъ здсь, въ этой комнат, съ вами… О, рано или поздно, я долженъ былъ говорить съ вами откровенно… теперь, сію минуту, я чувствую боле смлости, чмъ когда-нибудь… Тысячу разъ, сидя наедин съ вами, я хотлъ произнести — и не смлъ… Выслушайте же меня теперь: вы видите, я очень несчастливъ… Я люблю васъ!..

Онъ взялъ ея руку и поцловалъ ее. Она сидла на шевелясь, холодна и безчувственна, какъ могильный мраморъ; только эта рука, которую цловалъ онъ, дрожала подъ страстнымъ поцлуемъ юноши.

Вдругъ слезы вырвались, долго удерживаемыя слабою волею женщины; она встала съ креселъ съ быстрымъ движеніемъ, но это движеніе, эта быстрота были благородно плнительны.

Поправивъ локонъ волосъ, упадавшій на глазъ и смоченный слезами, она подняла голову съ какою-то невыразимою величавостью.

— Г. Горинъ, — проговорила она довольно твердымъ голосомъ, — я никогда не перестану упрекать себя за опрометчивость: я поступила очень безразсудно, ища вашей дружбы. Я, можетъ быть, подала вамъ поводъ думать, что не считаю ни во что свои обязанности. И вотъ почему вы считаете себя въ прав говорить мн то, чего я не должна была слушать… Г. Горинъ, я имю мужа и могу быть матерью сомейства.

Молодой человкъ, окаменлый, стоялъ середи комнаты. Видно было, что онъ вовсе не ждалъ такой развязки.

Потомъ онъ обернулся вокругъ себя: въ комнат уже никого не было…

Мелкій, осенній дождь разстилался густымъ туманомъ.

Фонари едва виднлись въ опустлыхъ улицахъ Петербурга.

Въ одной изъ улицъ, обитатели которой врно наслаждались уже полнымъ спокойствіемъ сна, среди темныхъ оконъ тускло свтился огонекъ въ одномъ только окн. То былъ огонекъ блдный, слабый, мерцающій; огонекъ, наводящій грусть, а не бросающійея въ глаза вдругъ, весело, когда вы окружены удушливой тьмой.

У кого и зачмъ мерцалъ этогъ огонекъ?

Не была ли то лампада, затепленная усердіемъ передъ огромнымъ образомъ простодушнаго, бородатаго и богобоязливаго купца?

Не былъ ли то сальный огарокъ, мутно освщавшій чахоточную, судорожную фигуру человка, дрожавшаго надъ грудами золота?

Не была ли то прозрачная, тонкая восковая свча въ изящномъ бронзовомъ подсвчник, въ раздушенной спальн очаровательной женщины, которая, пользуясь тишиною и тайною ночи, съ робостью зажгла эту свчу, безпрестанно озираясь кругомъ себя, чтобы перечитать въ десятый разъ записку своего любовника?

Правда, то былъ сомнительный свтъ ночной лампады въ спальн, у постели женщины, но женщины чистой и святой, у изголовья, безмолвно, безропотно омочавшагося горькими слезами… въ спальн Зинаиды!

Блдная, облокотившаяся ма столъ, въ бломъ легкомъ ночномъ пеньюар, съ длинными волосами, опускавшимися на обнажепную грудь, она съ необыкновеннымъ одушевленіемъ пробгала строки какого-то письма, лежавшаго на стол передъ нею. Глаза ея впивались въ это письмо, сверкали радостью и наслажденіемъ… Потомъ она задумывалась, отрывала взоры отъ письма, подымала головку, протирала глаза, снова принималась читать — и, казалось, все еще ме совсмъ врила прочитанному.

Радость, одушевлявшая Зинаиду въ эту минуту, была свтла и ярка, какъ солнечный день; къ этой радости не примшивалось чувства боязни, на нее не набрасывала своей мрачной тни тайна.

То была боязливая радость дитяти, радость, которая хочегь непремнно высказаться, ищетъ участниковъ, безгршно-безукорная радость!

И она заключалась въ одной строчк письма, которое лежало передъ нею…

Это было письмо матери. Эта строчка содержала въ себ слдующія слова:

"Черезъ полтора меяца, а можетъ быть и ране, я обниму тебя, другъ мой".

Матушка будетъ здсь, опять со мною, она будетъ ласкать меня попрежнему, я крпко прижму ее къ моему сердцу: вотъ что наполняло ее, вотъ почему она не могла разстаться съ письмомъ, вотъ почему она въ двадцатый разъ перечитывала его — и все еще сомнвалась въ своемъ счастъи, и задумывалась, и спрашивала себя: неужели это въ самомъ дл? неужели она точно будетъ возл меня, со мною?..