Чтение онлайн

Дверь закрылась. Я осталась одна. С трупом влюблённого принца. С предложением руки, сердца, ну или, по крайней мере, признания, и целого чёртова царства. И с нарастающей, сковывающей, панической атакой, подкатывающей к самому горлу.

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Нет-нет-нет-нет-нет. Этого не может быть. Это какой-то дурной сон.

Я бросила окровавленный артефакт, как раскалённый уголь, и побежала. Не знаю куда. Просто бежать. Внутри мельницы, в самой её глубине, была ещё одна маленькая комнатушка, когда-то, видимо, служившая спальней мельника. Я влетела туда, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа как осиновый лист на зимнем ветру.

Снаружи послышались приглушённые звуки: стражники аккуратно, с благоговением подняли тело своего господина и понесли его, что-то бормоча себе под нос с этими же идиотскими, благоговейными интонациями. Потом, словно специально, чтобы добить меня окончательно, зазвучала… лютня? Какой-то тип, видимо, придворный музыкант или просто ещё один фанатик, запел заунывную, протяжную песню о «любви, что сильнее смерти» и «тёмной владычице его сердца».

Это был уже полный, финальный, абсолютный сюр. Абсолютный, окончательный и бесповоротный. Трагифарс на костях.

Кот, ловко проскользнувший в щель под дверью, смотрел на меня с немым, но красноречивым вопросом.

— Они хотят сделать меня королевой, рыжий! — зашипела я ему, схватившись за голову. — Из-за того, что я прикончила этого придурка! Они думают, что это был священный ритуал! У них, видите ли, такой культ! Культ смерти и любви! Идиоты! Все поголовно идиоты!

Кот, оценив обстановку, прыгнул на запылённую, продавленную кровать в углу и уселся, обвив хвостом лапы, приняв позу древнего сфинкса, внемлющего глупостям смертных.

— Нет! — я заломила руки, начала метаться по крошечной комнатёнке. — Я не могу! Я не хочу! Я просто хочу домой! На свою кривую, скрипучую кровать в общежитии, к своим пыльным книгам, к своим сложным, но таким понятным экзаменам по некромантии! Я не хочу править каким-то Тричетвёртым царством! Я даже не знаю, где оно, на какой карте искать! Я не хочу отвечать за народ, который с восторгом принимает правительниц, убивающих их принцев каменными членами!

Серенада под окном набирала силу и пафос. Певец, видимо, входил во вкус, вдохновлённый «великим» событием.

«…и я отдам тебе не только сердце, но и трон, о, моя мрачная, прекрасная роза!..» — выводил он на жалостливом, визгливом языке.

— Да заткнись ты! — дико крикнула я в стену, заткнув уши руками.

Пение на мгновение стихло, вняв моему требованию, но затем возобновилось с новой, удвоенной силой и проникновенностью. Видимо, он воспринял это как одобрение, как страстную реакцию на своё творчество.

Я с диким взглядом оглядела комнату в поисках орудия возмездия. В углу, на груде хлама, лежала старая, ржавая, увесистая сковорода с отломанной ручкой. Идея приложить ею по голове незадачливого певца была настолько соблазнительной, так соответствовала моему внутреннему состоянию, что я сделала шаг в ту сторону, уже представляя, как она со звоном ударяется о его поэтический череп.

Но потом остановилась. Руки бессильно опустились. Всё это было слишком утомительно. Слишком безнадёжно. Слишком глупо. Бесконечная борьба с ветряными мельницами абсурда.

— А пошло оно всё, — устало, почти беззвучно прошептала я, ощущая, как накатывает чудовищная, всепоглощающая усталость. — Всем этим принцам, царствам, тёмным владычицам и идиотским серенадам. Я пас. Сдаюсь.

Я плюхнулась на продавленную кровать рядом с котом. Пыль густым столбом поднялась в воздух, заставляя меня чихнуть. Я с яростью стала сдирать с себя окровавленное, пропахшее смертью платье и швырнула его в самый тёмный угол. Осталась в одной тонкой, почти прозрачной сорочке, которая тут же покрылась мурашками от холода. Потом залезла под грубое, колючее, пропахшее пылью, мышами и временем одеяло и повернулась лицом к стене, свернувшись калачиком.

— Идиоты, — пробормотала я в затхлую подушку, в которой явно кто-то жил и, возможно, даже умер. — Сплошные, круглосуточные, неиссякаемые идиоты.

Кот, почуяв, что спектакль на сегодня окончен и пора переходить к финальной части — сну, подошёл, потоптался на мне, устраиваясь, и устроился у меня на груди, уперев свою тёплую, бархатистую морду мне в подбородок. Он был тёплым, тяжёлым и на удивление успокаивающим.

— Ладно, рыжий, — вздохнула я, обнимая его и начиная механически, почти уже во сне гладить за ухом. — Терпим. Переживём и это. Завтра… завтра придумаем что-нибудь. Может, они передумают. Может, сбежим под шумок. А сейчас… просто помолчим. Хорошо?

Кот ответил громким, басовитым, утробным урчанием, выражающим полное согласие. Его урчание и неумолкающая, идиотская серенада за окном смешались в один сумасшедший, сюрреалистический симфонический оркестр, сопровождающий моё падение в бездну.

Я закрыла глаза, прижимая к себе единственное тёплое и, возможно, единственное разумное существо в этом мире, и пыталась не думать о том, что завтра мне, возможно, придётся надевать корону. Или хоронить себя заживо. Или и то, и другое одновременно.

Сон был не сном. Это была пытка. Бесконечная, изощрённая петля ужаса, сплетённая из самых тёмных нитей моей души, из которой не было выхода. Я бежала по бесконечному, холодному коридору замка моего отца, где портреты предков смотрели на меня пустыми глазами, а их руки, казалось, вот-вот протянутся из рам, чтобы схватить. Позади, словно стая гончих псов, неотступно следовали тени моих сводных сестёр, их ядовитый, высокий смех звенел, как тысячи разбитых стёкол, впиваясь в виски. Я спотыкалась о собственные длинные, ненавистные, предательские юбки, падала на ледяной камень пола, и в этот момент из щелей между плитами вырастали бледные, землистые руки и начинали душить, обвиваясь вокруг горла холодными, склизкими пальцами. Я задыхалась, царапала мрамор собственными ногтями до крови, а вокруг меня тесным кольцом стояли все женихи Златославы — надушенные, припомаженные, с тупым и обожающим выражением на лицах, и смотрели, как я умираю, с восторгом и придыханием.

Потом сцена менялась с калейдоскопической быстротой. Я стояла на коленях в тронном зале перед своей мачехой, а она с той самой, сладкой до тошноты улыбкой вставляла мне в волосы не цветы, а длинные, тонкие, отравленные ядом болиголова шпильки. Каждое прикосновение вызывало адскую, пронзительную боль, и я чувствовала, как кожа на голове покрывается струпьями, трескается и слезает клочьями, обнажая кость. Я кричала, но звука не было — лишь беззвучный вопль, застревающий в перехваченном горле.

Затем — внезапное падение. С самой высокой башни замка в ледяную, чёрную воду замёрзшего рва. Лёд смыкался над головой с тихим, зловещим хрустом, а сквозь его потрескавшуюся, молочно-мутную толщу я видела искажённое лицо рогатого мага — он ухмылялся, показывая неестественно острые зубы, и махал мне на прощание, медленно растворяясь в темноте.

И снова бегство. И снова удушение. И снова смерть. Каждый раз — новая, ещё более изощрённая и мучительная. Меня пронзали десятками мечей стражники Всеслава, приняв за самозванку, укравшую облик их госпожи. Меня разрывали на части огромные, свирепые гончие псы мачехи, почуявшие чужую, чуждую душу в теле княжны. Меня сжирала заживо та самая лиса, чью жизнь я так холодно забрала, — её призрак, с горящими угольями глазами и оскаленной, источающей смрад пастью, впивался клыками в моё горло, и я чувствовала, как плоть рвётся, а горячая кровь заливает всё вокруг.