Чтение онлайн

Он снова пополз ко мне на коленях, его руки протягивались, чтобы схватить меня, обнять, приковать к себе своей больной любовью. Это было жутко. Гораздо, неизмеримо жутче, чем откровенные угрозы громил или даже магия рогатого мага. Это была любовь как психическое заболевание, как одержимость, не оставляющая места ни для чего другого.

Я отступала, пятясь вдоль стены, пока не упёрлась спиной в угол. Больше некуда было отступать. Его пальцы, длинные, изящные, уже почти касались моего грязного платья. Его глаза сияли безумием обожания, смешанным с болью и кровопотерей. В голове пронеслись обрывки воспоминаний Златославы: его навязчивые ухаживания, букеты, которые он засылал каждый день, дурацкие стихи, которые он читал под её окном, невзирая на дождь и насмешки слуг… Это была не любовь. Это была патология. Такая же слепая, разрушительная и всепоглощающая, как и всё в этом мире.

И в этот миг я почувствовала не страх. Не ярость. Я почувствовала… всепоглощающее, физическое, до спазмов в желудке омерзение. Омерзение перед этой карикатурой на чувства, перед этой удушающей, больной глупостью, которая вот-вот схватит меня, прижмёт к себе и уже не отпустит никогда.

Я не думала. Я не рассчитывала. Я просто вскрикнула от этого омерзения, от этого ужаса перед его любовью, и, не целясь, почти рефлекторно ткнула в него рукой, в которой всё ещё сжимала «Скипетр».

Остриё — то самое, что я так долго и старательно затачивала о камень — вошло во что-то мягкое, податливое, почти беззвучно, с лёгким, противным хрустом.

Всеслав замер. Его движение вперёд остановилось. На его лице застыло то же самое удивление, что и после удара по голове. Он посмотрел вниз, на рукоять артефакта, торчащую из его груди, чуть левее центра. Потом медленно поднял на меня взгляд. В его глазах не было боли. Лишь недоумение и… тот самый, невыносимый, блаженный восторг.

— Ты… пронзила… моё сердце… — прошептал он, и на его губах выступила алая пена. — Как… романтично… Как… прекрасно… Я… умру… от твоей руки…

Он рухнул замертво, лицом вниз, на окровавленные половицы. Блаженная, безумная улыбка так и осталась застывшей на его устах.

Я стояла, онемев, всё ещё сжимая окровавленный, тёплый обсидиан. Внутри всё замерло. Остановилось. А потом хлынуло. Не волна, а целый океан. Океан тёмной, сладкой, опьяняющей, всепоглощающей силы. Его жизнь, его глупая, экзальтированная, больная любовь, его одержимость — всё это влилось в меня одним мощным, головокружительным, почти болезненным потоком. Я чувствовала, как наполняюсь ей до самых краёв, как она переливается через край, жжёт изнутри, пульсирует в висках, делает меня сильной, могущественной, непобедимой, богиней смерти и хаоса.

Я закачалась от этого внезапного прилива мощи и упала на колени рядом с телом. Не от слабости. От переизбытка, от опьянения. Перед глазами плясали разноцветные искры, в ушах звенело. Я засмеялась. Или зарыдала. Я сама не знала. Это был истерический, непроизвольный звук, вырвавшийся из самой глубины души.

Кот подошёл, осторожно переступил через руку мертвеца и ткнулся своей холодной, влажной мордой в мою окровавленную руку. Его рыжий мех казался ярче, почти огненным в скупом лунном свете.

— Видишь, рыжий? — прошептала я, и голос мой звучал хрипло, чуждо, незнакомо. — Любовь… она оказалась куда питательнее, чем простая ненависть. Какой сюрприз. Какая ирония.

Я сидела на коленях в липкой, тёплой луже крови, с бездыханным телом у своих ног, с окровавленным артефактом-фаллосом в руке и с океаном украденной жизни и смерти внутри. И чувствовала, что готова на всё. Абсолютно на всё. Сдвинуть горы. Убить богов. Разорвать небо.

Впервые с момента моего попадания в этот ад я была по-настоящему, до краёв полна силой. И это было самое страшное, самое пугающее и самое пьянящее ощущение за всё это время.

Сила бушевала во мне, как шторм в стеклянном сосуде, грозя разорвать его изнутри. Я чувствовала каждый мускул, каждую нервную ниточку этого чужого тела, заряженными до предела, наэлектризованными украденной жизнью и абсурдной смертью. Пальцы сами по себе сжимались и разжимались, и мне казалось, что стоит лишь щёлкнуть ими — и эти ветхие стены рухнут, сложатся в пыль, не в силах выдержать концентрации того мрачного хаоса, что клокотал у меня внутри. Мысль была пьянящей, головокружительной и до ужаса опасной. Власть — вот что это было. Грязная, липкая, добытая на крови идиота, но власть.

С отвратительным, влажным хлюпающим звуком я выдернула окровавленный артефакт из груди Всеслава. Его тело, уже остывающее, с тихим, нелепым стуком окончательно рухнуло на пол, приняв ещё более неестественную позу. Я стояла над ним, тяжело дыша, а в ушах назойливо, как дьявольская мантра, звенела его предсмертная фраза: «Ты… пронзила… моё сердце… Как… романтично…»

— Романтично, блин, — выдохнула я, с брезгливостью глядя на липкий, заляпанный алым обсидиан. — Умереть от рогатого члена в сердце. Весь в белом и на белом коне не прискачешь с таким. Никакой пафос не спасёт.

Кот, прервав свой методичный, криминалистический обход тела, подошёл и ткнулся мордой в мою окровавленную, дрожащую руку, требуя внимания и давая понять, что пора бы уже переходить от рефлексии к действию. Его зелёные, раскосые глаза смотрели на меня без тени осуждения, но с немым, вполне отчётливым вопросом: «Ну, и что теперь? Каков наш гениальный план, о великая совершившая ритуальное убийство?»

— Что теперь… — тупо повторила я, чувствуя, как адреналин начинает отступать, а на смену ему приходит ледяная, рациональная пустота. — Теперь, рыжий, нам надо… надо что-то делать с этим… — я мотнула головой в сторону тела.

Я не успела договорить. Снаружи, словно в насмешку над всеми моими потенциальными планами, раздался чёткий, громкий топот множества копыт. Не двух-трёх лошадей, а целого отряда. И голоса. Встревоженные, громкие, перекрывающие друг друга.

— Ваша светлость! Князь Всеслав! Вы где? Отзовитесь!

— Он сказал, что пойдёт сюда один! Настаивал! Говорил что-то о романтическом жесте и вечной любви!

— Свежие следы ведут к мельнице! Будьте настороже!

Я застыла, обмерши, ощутив, как вся та мощь, что только что переполняла меня, разом уходит в пятки, оставляя за собой лишь леденящую душу пустоту. Его свита. Естественно, этот поэтический кретин не прискакал в одиночку, он прихватил с собой целую свиту — зрителей, статистов для своего великого, последнего романтического подвига.

Дверь, которую Всеслав прикрыл за собой, с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, заливаемые лунным светом, возникли двое стражников в богатых, расшитых серебряной нитью ливреях с каким-то сложным гербом. Их взгляды, вышколенные и острые, скользнули по мне, стоящей с окровавленным, дымящимся тёмной энергией «скипетром» в руке, по коту, с невозмутимым видом вылизывающему лапу прямо рядом с телом их господина, и застыли, вытянувшись в струнку.

Наступила тишина, густая, как смоль, тяжёлая, давящая. Было слышно, как где-то за стеной пролетает сова.