Чтение онлайн

Незнакомец усмехнулся. Это был низкий, бархатный звук, полный тёмного, древнего веселья и какой-то нечеловеческой иронии.

— Кот? — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Он никуда не делся. Он просто… сменил фасад.

Он сделал небрежный, почти невесомый жест рукой, и его высокая, мощная, идеально сложенная фигура вдруг… дрогнула, поплыла. Она словно стекала с него, как вода, сжимаясь, уплотняясь, теряя человеческие формы. Рыжие, огненные волосы превратились в медную, полосатую шерсть, изумрудные глаза сузились до знакомых, гипнотических вертикальных зрачков, а дорогой, тёмный плащ исчез, растворился в воздухе, оставив лишь знакомую, лохматую шкурку. Через мгновение на полу, прямо на пыльной, истёртой ковровой дорожке, сидел мой кот. Тот самый. Он потянулся, выгнув спину дугой, лениво облизнул свою лапу, а затем уселся, аккуратно обвив хвостом передние лапы. Его зелёные глаза смотрели на меня с привычным сочетанием кошачьей надменности, отстранённости и… чего-то нового, чего я раньше не замечала. Сложного, почти человеческого признания.

В зале снова поднялся испуганный, приглушённый шёпот. Кто-то перекрестился, кто-то отшатнулся. Я же просто стояла, онемев, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Все разрозненные кусочки пазла — странная разумность, своевременные появления, спасение в лесу, таинственные знания и тот самый, ночной визит удушающей тени — с грохотом встали на свои места, сложившись в единую, ошеломляющую и абсурдную картину.

— Ты… — я с трудом выдавила из себя, чувствуя, как голос дрожит. — Ты всё это время притворялся… котом?

Кот — или то, что было котом — медленно, преувеличенно моргнул.

«Притворялся — слишком грубое и примитивное слово, не находишь? — прозвучал в моей голове знакомый бархатный голос, тот самый, что принадлежал незнакомцу. Он был ясным и чётким, будто кто-то говорил со мной в самой комнате. — Скажем так, я носил форму, наиболее подходящую для наблюдения и минимального вмешательства. Образ домашнего животного, особенно в человеческом обществе, предоставляет массу возможностей оставаться незамеченным».

— Для наблюдения? — я задохнулась от возмущения, и в нём уже проскальзывала истерика. — Я гладила тебя за ухом! Я с тобой разговаривала, делилась своими страхами и планами! Я делилась с тобой последним куском мяса! А ты… ты всё это время был… кем? Чем?

«Тем, кого в ваших примитивных, но колоритных легендах называют Хранителем Порогов, Стражем Равновесия, — мысленно ответил он, и в его тоне сквозила лёгкая усталость от необходимости объяснять очевидное. — Иногда — демоном. Иногда — божеством местного пошиба. Названия не имеют принципиального значения. Я — наблюдатель. А ты, моя дорогая Злослава, — аномалия. Чужеродный элемент, вносящий значительный и непредсказуемый хаос в установленный порядок вещей. Моя задача заключалась в том, чтобы наблюдать, а затем вынести вердикт: либо уничтожить тебя как угрозу, либо… понять и, возможно, интегрировать».

— И ты решил «понять», прикинувшись моим питомцем? — я чуть не захохотала, но смех застрял в горле клокочущим комом. — И для лучшего «понимания» ты чуть не задушил меня той ночью?

«Это был… стресс-тест, — в его мысленном голосе прозвучала лёгкая, почти извиняющаяся досада. — Проверка твоих базовых инстинктов и скрытых резервов. Твоя реакция была… нестандартной. Ты назвала меня котом. Это было крайне неожиданно. И, признаю, забавно. Это внесло коррективы в мои планы».

Я смотрела на это древнее, могущественное существо, на этого Стражника Порогов, сидящего в позе умывающегося зверька посреди руин тронного зала, и чувствовала, как во мне борются ярость, горькая обида, унижение и всепоглощающая абсурдность ситуации.

— Значит, всё это время… мои страдания, мои попытки выжить, мои слёзы и страх… для тебя это было просто… интересным зрелищем? Увлекательным экспериментом?

Кот наклонил голову набок, и его зрачки сузились в тонкие щёлочки.

«Не просто зрелищем, — прозвучал его ответ, и в нём впервые появились нотки чего-то, отдалённо напоминающего уважение. — Исследованием. Ты выбрала не самый очевидный и не самый лёгкий путь. Вместо того чтобы с головой уйти в омут силы, питаемой смертью, ты инстинктивно нашла иной источник — стихии. Это достойно признания. А сегодня… сегодня ты проявила и разрушительную ярость, и, как это ни парадоксально, милосердие. Ты не убила никого в этом зале. Ты просто… устроила наглядный, масштабный апокалипсис. Для восстановления справедливости. Сохранение жизни, даже своих врагов, в состоянии такого транса — редкое и ценное качество».

Тем временем князь Марей, с помощью двух осторожно подошедших стражников, наконец поднялся на ноги. Он был бледен как полотно, его руки дрожали, но его взгляд, уставший и полный боли, был твёрдым и ясным. Он посмотрел на Анфису, которую теперь крепко держали двое других стражников, и в его глазах плескалась буря из горя, предательства и гнева.

— Анфиса… — его голос дрожал, но уже не от слабости, а от сдерживаемых эмоций. — Все эти годы… ты управляла мной? Как марионеткой?

— Молчи, старый, наивный дурак! — выкрикнула она, её маска благородства и холодного спокойствия окончательно треснула, обнажив озлобленность, страх и неприкрытую ненависть. — Я делала это для нас! Для настоящей власти! Ты был слишком мягок! Слишком слаб и сентиментален! Кто-то должен был принимать решения!

— Ты дергала за ниточки моего разума! — голос князя внезапно загремел, заставляя её смолкнуть и содрогнуться. — Ты заставила меня отречься от собственной крови, от своей дочери! И… ты убила Аграфену? Свою же падчерицу? Чтобы подставить Златославу?

Анфиса закусила губу до крови, но в её глазах, полных ярости и страха, читалось безмолвное, ужасающее признание. По залу пронёсся гулкий вздох ужаса.

— Она стала слишком любопытной… что-то заметила, почуяла. Слишком умной для своей же пользы оказалась. Да, это я. И я бы добилась своего, я бы стала единственной правительницей этого царства, если бы не эта… эта чужая тварь! — она бросила на меня яростный, полный бессильной злобы взгляд.

Я медленно подошла к ней, чувствуя, как все глаза в зале, полные страха, ненависти и любопытства, снова устремляются на меня. Остановившись в двух шагах, я посмотрела на неё сверху вниз.

— Ты ошибаешься, — тихо, но очень чётко сказала я, и в тишине зала мои слова прозвучали как приговор. — Я не тварь. Я — твоё возмездие. Живое доказательство твоих провалов.

Я повернулась к отцу, к князю Марею.

— Отец… ваша светлость… — я всё ещё не знала, как к нему обращаться, где грань между чужими воспоминаниями и моей собственной реальностью. — Она призналась. Перед всеми. Что вы прикажете делать?

Князь Марей с болью и отвращением в глазах посмотрел на женщину, которая много лет была его женой и его тюремщицей.

— Заключить её в башню, в камеру с колдовскими печатями, — сказал он устало, но твёрдо. — До высшего суда лордов. Под строжайший, круглосуточный надзор. И пусть никто из её… сообщников, — он с внезапной, холодной ненавистью окинул взглядом нескольких придворных, которые тут же начали отводить глаза, пятясь назад, — не попытается ей помочь или освободить.

Стражники, кивнув, поволокли Анфису прочь, к боковому выходу из зала. Её проклятия, полные яда и бессилия, ещё долго эхом отдавались в каменных коридорах.

Князь перевёл тяжёлый, полный скорби взгляд на меня. В его глазах была невыносимая тяжесть вины и растерянности.

— Златослава… дочь моя… я… я не знаю, что сказать. Как просить прощения за те годы… за то, что не защитил, не увидел…

— Не просите, — тихо, но твёрдо перебила я его. Мне было физически больно смотреть на него. Больно за него, за сломленного человека, и больно за ту настоящую девушку, чьё место и чью боль я носила в себе. — Сейчас не время для извинений. Вам нужно прийти в себя, оправиться от… контроля. И навести порядок в том хаосе, что остался.