Определение берега
Шрифт:
СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ
МУЛЛА РАХМЕТУЛЛА
АХ, МЁД, АСАН!
В НАШЕМ АУЛЕ БЫЛ САПОЖНИК
Аллах велик! Но он от нас далеко. А проклятый сапожник вот он, скалится. Молимся мы теперь всем аулом, чтобы сапожник стал большеногим. Чтобы портные не были столь пузаты, а скорняки-шапочники — так узколобы.
СЕРАЯ МИСС
«В нашей маленькой речушке…»
БУЛЬБУЛЬ [43]
Написано на свободных страницах книги жалоб и предложений чайханы № 5 Душанбинского горпищеторга.
…Омар Хайям, как убеждают критики,— блудник, язычник, как сама луна. Есть практики любви, есть теоретики — он был монахом и не пил вина. И пусть в Герате суетятся медники, выковывая для него кальян из трех колен, из четырех колен — он не курил, хоть разрешали медики. Простим его — не уважал табак, и к мальчикам не хаживал в кабак, животных громогласных не любил (не потому!..) а может, просто так. …Но если б он сказал, что он не пьет, но если б написал, что он не плут, что веры и познанья он— оплот, тогда бы не поверил ему . люд. И выпиши, пожалуйста, в блокнот его слова: «Ничтожен тот, кто пьет. А кто не пьет — ничтожнее вдвойне». Как видишь, пью не по своей вине. И если я, бывает, напишу, что я грущу,— я вовсе не грущу. А если говорю, что трудно мне, не обращай вниманья: это — не… Но если вдруг, упрямая, прочтешь, слова о том, что нож — это не нож, и счастлив я вполне (такая жизнь!) поверь, неверная, насторожись. …Ах, соловей, счастливый полиглот, его рулады каждый разумеет, поэт — не птах, слова его — не мед, когда не понимают, он немеет. Разинув рот, вопит и все же — нем. (Зальется соловьем, глаза закатит). Когда ему за пение не платят, он станет непонятен и жене. И все же — лучше, если не поймут, ты представляешь, если вдруг поймут, прислушаются,— за ноги возьмут и за руки, в болото окунут, как куль. Чтоб уподобить соловью — бульбуль.43
Б у л ь б у л ь — соловей (таджикск.).
В ВИНОГРАДНИКЕ
БАЛЛАДА
На полуострове Мангышлак, в песках — развалины древнего аула. Саманные и кирпичные стены, дома без крыш. Путники его обходят. Караваны не делали здесь привала. Говорят, зеленым аулом был Шар-таг. Осталось только одно дерево — карагач. Он виден издали. Как длинны, наверное, его корни!.. Я отдохнул в его тени, прислонившись спиной к тугому, ровному стволу. По сырцовой потрескавшейся стене пробежала ящерица. У порога — тусклые от пыли и времени осколки керамики.
…Когда-то колодцы бурлили, орали глашатаи: «Эй, люди, потом не скажите, что правды не слышали! Вторая жена водоноса Мусы Безлошадного опять родила от горшечника Смета. Не слишком ли?» Шумели собранья, акыны рубили по струнам, и, вечные темы дербаня, кричали оракулы: «Спросите меня, мусульмане. отвечу по лунам…» Поэты, глаза возводя, выводили каракули. И вдруг это кончилось. Хроники замерли. Что же случилась? Было банальное. Въехали конники — божья милость, будто заблудшие витязи старого Дария. Ну, порубали, ну, испугали — на то ведь история. С кем не бывало! Все испытали, но выжили. Слезы мочили пергамент, не высохли — выжали. Это прекрасное качество человечества. Время — густая чадра на бесчестьях отечества. II Зараза обиды ударила в племя, качнула старейшим, их белые шапки в пыли под ногами женщин. В Шар-таге нет веры, отравлена правда, душа заболела, как будто чума замутила колодец, как будто холера. Враги, сделав дело, ушли в неизвестность по сорам, и женщины сняли платки, наслаждались позором. Молчала толпа на майдане, сквозь пальцы редела; мать сбросила черную шаль, мне в глаза поглядела. «Иди, если можешь, один, пропади — я завою. Иди, потому что никто не пойдет за тобою. Мужчин не осталось в народе — глаза опустили, им хочется шить, уходи, их сердца опустели». III Запахи неба чуя, в Шар-таге выли собаки. Луна на такыре тени чертила — тайные знаки, мигала слюда на отлогих склонах песчаной гряды, ноздри тревожил неосторожный запах беды. Это пахнет пастушья звезда, та, что указывает, куда мне идти, от песка до воды, от воды до порога. Наведи меня, запах беды, на следы, что темнеют в холодном песке, словно очи пророка! IV Кто осужден обидой, тому нельзя назад, он чью-то тайну выдал, он попадает в ад. Вода, как кровь, свернется в колодцах у дорог, и мать пустую чашу расколет о порог. Палит его проклятье, испепеляет стыд, не знать ему прохлады, пока не отомстит. Не спрятать под халатом угрюмый груз обид, нет ни отца, ни брата, пока не отомстит. V … В конце тропы в такырах нашли костяк. Он не вернулся — вымер аул Шар-таг. Столетия народа забыты в час. У каждого порога осколки чаш. Пусть, ворошить былое — шакалий-труд. Ветра следы героя в песках сотрут. Да, если не напомнить, что был в роду один, который понял, что он не трус. Один, который вышел в тринадцать лет,— великий! (если выше мужчины нет). Пусть одинокий подвиг вас оправдал. Пусть этот род запомнят за то, что дал вам предка. А свидетель — такыр Бетпак. Не обходите, дети, аул-Шар-таг.ГЛИНЯНАЯ КНИГА
2700 ЛЕТ СПУСТЯ
I
В песках заснеженных Муюнкумов пес отару знатный чабан Ишпакай.
На ленивых овец лаял пес Избагар, сбивал их в кучу.
Дул ветер.
И явился Дух.
— Теперь хочу спросить тебя, чабан Ишпакай из племени Иш-огуз. Твоя жена Шамхат красива ли?
— Да как тебе сказать, аруах [44] ? Хорошо рожает. Варит мясо и чай кипятит. Помогает в отаре.
44
А р у а х — дух (к а з.).
— Теперь хочу спросить тебя, чабан Ишпакай из племени Иш-огуз. Твою жену Шамхат любишь ли?
— Да как тебе сказать, аруах-мурза [45] ? Я привожу ей подарки, когда бываю в районе. Ситец на полушки, шелк на одеяла. Двадцать пиал в прошлом году привез. Две в хурджуме, правда, раскололись. Но мы их склеили.
— Теперь хочу спросить тебя, чабан:
явления разрозненные
связью
ты можешь ли скрепить?
— Да как сказать…
— А как она?..— дух смущенно кашлянул.
45
М у р з а — господин (к а з.).
Поделиться с друзьями: