Определение берега
Шрифт:
БЕЗЫМЯННАЯ ВЫСОТА
«Я, рядовой Семенов Петр Ильич, из Саратова, улица Кровельная, 17, имею четыре класса образования, грамотный. Соцпроисхождение — бондарь. Прошу считать членом ВКП(б). Имею жену Марию и пятерых деток. Машенька, если что — возвращайся к отцу в деревню…»
И приписано рукой Соломина: «Пал коммунистом за Родину у моста через реку Серень, 20 августа 1941 года. Достоин Ордена Красной Звезды».
«Я, рядовой Садыков Хамит из аила № 5 около города Ош, неграмотный по-русски и по-киргизски. Соцпроисхождение — трудовой пастух. Имею мать и отца, убитых басмачами. Тяжело ранен в бою за Родину, умирая, прошу принять в партию ВКП(б), записано с моих слов сержантом Соломиным».
Вместо подписи — кровавый отпечаток пальца.
И ниже — тем же округлым писарским почерком:
«Принял смерть коммунистом на высоте 230 у деревни Голенькой 25 августа 1941 года. Достоин Ордена Красной Звезды».
Через тридцать лет пионеры отроют планшет, документам размытым поверят райкомы и военкоматы — всех, кого принял в партию, кого представил к награде сержант Соломин — примут и наградят, посмертно. Высота 230 на старенькой карте-трехверстке обозначена цилиндрическими неправильными овалами, будто отпечаток папиллярных узоров. Высоты, которые мы держали, похожи на кровавые отпечатки солдатских пальцев!.. Безымянная высота. Почему — безымянная? Тридцать — отдали ей навсегда свои имена: четыре Ивана, три Петра, два Ахмета, Хамит и Саша, Кирилл, Владимир, Исаак и маленький санинструктор Агаша — без вести павшие солдаты наши. …Над могилой обелиск крашеной фанеры. По тропинке поднялись молча пионеры. Ветер галстуки качнув, шевельнул знамена, стал почетный караул тридцатиименный. Над могилою года — как высокий полдень. Яркокрасная звезда словно общий орден. Родиною звали мы край, где рождены, там кизячные дымы, тополь у стены. Как назвать страну берез, где мы встали в рост, не скрывая от огня ни крови, ни слез?..ЖДЕМ ПАРОМА ЧЕРЕЗ ЕНИСЕЙ
Деревенские мальчишки ловят плотву на удочку. Безногий бородач на телеге с сеном. В моем блокноте — зарисовки, первое, что пришло на ум.
Избы вздыбились на косогоре, как плоты на речном повороте при заторе. Между ними, словно льдинка, в белой блузке и косынке вдоль заборов по тропинке, до колен подняв подол, к мутным водам — к перевозу, из былины с ходу — в прозу, забежала, а потом — отдышалась, улыбнулась, встав на колесо телеги, посмотрела через реку — не покажется ль паром! На губах ее помада. Грудь под блузкою — что надо! Не везло, видать, калеке, взял и приобрел телегу. И теперь она в телеге уминает задом сено, а старик глядит елейно. Впечатляющая сцена. Оглянулась на мальчишек (не посмотришь — не уважишь) ей бы нужен мужичище — из плотвы плота не свяжешь. Он, наверное, не знает, тот, который подошел бы. Он уверена, не с нами — грудь спокойная под шелком. Он, неверное, в Норильске, - иль плывет по Енисею, или вовсе на Карельском — броситься б ему на шею. Может, этот подошел бы со своей судьбой тяжелой? Тот, что рядом на телеге. Может, было б ему легче? Запоздалые свиданья, бесталанные любови, сколько было опозданий, бесконечна эта повесть. Все так медленно и емко — избы, удочка, береза (как замедленная съемка), женщина у перевоза. Борода глядит нелепо на обтянутые икры. Нескончаемая лента, непридуманные игры.СЕВЕР
«Вы меня любите, горы…»
НЕДЕЛЯ
ДЖОМОЛУНГМА И КОЛОДЕЦ
«Слушай, если меня перед Страшным судом допросят: «Назови поэта», я не вспомню ни тебя, ни сотого.
Лишь колодцекопателя Мадамара.
Там, в Эмбенской пустыне на дне черного колодце,— сырое пятно лица.
Я никогда не видел его близко, и потому смогу узнать в тысячной толпе.
Человеческое лицо — не глаза, не нос, оно не состоит из частностей.
Тебя я знаю по множеству встреч. Ночью — ты ночной, в полдень — полуденный. Ты еще не нашел своего единственного лица, одного на всего себя.
Я тогда наклонился над саксаульным срубом, и он посмотрел на меня со дна прохлады.
Его нельзя представить сидящим среди нас, идущим по оживленной улице. Он всегда таскает за собой свою яму.
Вспомни, был жаркий день. Мы пили шубат у богатыря Маке. В тени юрты дремали желтые верблюжата.
Я наклонился над срубом и заслонил звезды.
С тех пор осторожен в поступках.
С ним, наверное, скучно быть долго, но мне нужно знать, что на этой земле, кроме болтунов, клятвопреступников и подлецов, кроме великих и невеликих героев, есть и Мадамар».
Садык говорил, глядя вверх, спокойно и негромко, и ладони его, свисавшие с колен, стали еще длиннее и почти касались земли.
«Выродков тенгрианцы почитали вождями.
Человек глухой или лысый мог смело рассчитывать на лишний голос.
А если к тому же он был бельмастым, кривоногим и горбатым — ему было обеспечено место в кабинете святых.
Культ калек определил и землю для вечного жития — плоскую, лысую, с паршою высохших озер, зобами курганов.
Вера — это сознание. Люди и земля подражали калекам.
Сейчас в каждом трамвае найдется с десяток плешивых.
В скором времени выродком будет считаться абсолютно здоровый человек с сильным голосом и пышной шевелюрой». (Оживление в зале.)
Из стенограммы выступления Садыка на совещании работников автомобильного транспорта.
С а д ы к: Я недавно читал в колхозе, в душном клубе, перед кино, стихи о пальме и о кокосе. Пастухам было все равно, что слушать. Волосатые чабаны, пот на полы чапанов капал, поливальщики, шептуны, усмехальщики, кашлюны и харкатели на пол. Я читаю о Джомолунгме, восхищаюсь Килиманджаро, всеми горбами земного шара!.. В зале дышат жареным луком. Тогда послушайте, эй, кащей! Цикл «Кривые» — басня о косом. «Шел человек косой, как дождь», безногий в первом ряду — в ладоши! Косому понравилось, когда я прочел стихи о горбатом. Горбатая братия гремела, когда я по лысым прошел чеканной строфой амфибрахия. Хромые, косые, горбатые, лысые ржали, когда я кричал о немом. А в третьем ряду в малахае лисьем молчала и улыбалась, улыбалась и молчала прекрасная девушка Майя, глухонемая. …Красота как презренье, уродство — прозренье. Обитаем в красивой, песчаной степи, красота нашей родины безголосой, не оглуши, так — ослепи. Оскопи нас, пустыня, доведи наготой до предела постылых, узнаем, что делать, когда будет стыдно. А мадамары сидят в колодце, в глубоком, гулком, как резонатор. И, заслоняя звезду Жель-Майя, случайно солнце влезает в кадр.