Чтение онлайн

— Бедная Лавиния, у отца опять галлюцинации… куда он забрел на этот раз?

— Альцгеймер изменил его до неузнаваемости. Был таким волевым человеком, а посмотрите, во что они оба превратились.

— Если бы его положили в больницу, а не оставляли дома…

Я закрываю уши руками, пока их взгляды беспощадно пронзают меня. Сжимаю его письмо в кулаке. — Папа! — кричу я. — Папа, где ты? Папа!

Я кричу так сильно, что становится трудно дышать.

Полиция, скорая и прохожие пытаются меня успокоить: — Он вернется. Мы его найдем.

Но он не вернулся. Я так его и не нашла. Папа был объявлен пропавшим без вести, и у меня остались только письмо и старая облезлая скамейка.

Сегодня

— Что случилось? — мягкий голос Артура нежно баюкает мой страх.

— Н-ничего.

— Лавиния. — Он гладит меня по щеке. — Номер три: если кто-то причинит тебе боль… ты скажешь мне.

Я приоткрываю губы. Это третий пункт нашего пакта о сожительстве. Он терпеливо ждет ответа, продолжая нежно касаться меня.

— Эта скамейка.

— Скамейка? — повторяет он. — Хочешь, чтобы я её выбросил?

Трясу головой. — Это папина скамейка.

Артур кивает, предельно внимательно вслушиваясь в каждое мое слово. Переносит руку с моей щеки на пальцы и крепко их сжимает.

— Когда мне было семнадцать, я вернулась из школы и не нашла его. У него начал проявляться Альцгеймер, первые симптомы. Он скрывал от меня диагноз, но мне и не нужно было ничего читать, чтобы понять.

Глаза Артура наполняются грустью.

— На выпускной вечер приглашали всех родителей. Папа пришел вовремя, но все смотрели на него косо. Он пришел в пижаме и в разных носках, без обуви. У него бывали такие провалы, когда он не понимал, где находится, и его разум рисовал ему иллюзии. Когда он приходил в себя, ему было смертельно стыдно. В тот день я поняла, что папа больше не тот человек, что раньше. Сначала он забывал ключи, а потом начал спрашивать, кто я такая и что делаю в его доме.

— Мне так жаль, — шепчет он.

— Когда он ушел, он написал, что видел маму на улице. Но моя мать умерла, когда я родилась.

Тяжесть в груди заставляет меня замолчать. Я должна была лучше его защищать, должна была уделять ему больше внимания. Если бы только… если бы только…

Вытираю слезы тыльной стороной ладони. — Забудь. Это ничто, — бормочу я. Артур обходит диван и садится рядом со мной.

— «Ничто» не заставляет плакать. — Он берет пакетик чая, вынимает из упаковки и кладет в чашку. Помешивает ложечкой, прежде чем протянуть мне. — Я не хотел вторгаться в твое личное пространство, но я нашел документы, пока переставлял коробки из гаража. Это письма о зачислении в Стэнфордский университет пятилетней давности. Тебе писали не один раз.

Горькая улыбка появляется на моем лице. — И ты, наверное, спросил себя, как я оказалась на трех подработках, верно?

— Ты ждешь его, не так ли?

— Рано или поздно он вернется, я в этом уверена.

— Поэтому ты не уезжаешь отсюда? Несмотря на то, что здесь всё разваливается, несмотря на то что район небезопасен… ты ждешь, когда он вернется.

Я смотрю прямо на него. — Я думаю о том дне, когда он придет сюда и не найдет меня. Я не могу так с ним поступить. Я буду стоять здесь. Знаешь, Артур, я умею ждать.

Артур

Она вытирает слезы тыльной стороной ладони, а румянец на её щеках становится всё ярче. Она начала плакать, даже не заметив этого. «Насколько же глубоким может быть её одиночество?» Все эти годы она страдала одна, у неё нет ни братьев, ни сестер… нет никого. Она дует на чашку и делает глоток обжигающего чая. В её глазах всё еще стоят слезы, но она молчит, устремив отсутствующий взгляд на скамейку.

«Кто знает, сколько воспоминаний связано с человеком, у которого самих воспоминаний больше не осталось».

— Хочешь, приведем её в порядок вместе?

Её голубые глаза мгновенно устремляются на меня. — Папину скамейку?

— Мы можем покрасить её и поставить в саду. Если твой папа увидит её со стороны, он сразу её узнает. Тебе так не кажется?

Она молча кивает. Я бы отдал что угодно, лишь бы понять, что творится у неё в голове. Она вечно борется сама с собой, погруженная в навязчивые мысли, которые держат её в оцепенении, вдали от остального мира.

Я встаю. — В какой цвет её покрасим?

Она ставит чашку на стол и подходит к скамейке. — Не знаю, мне всё равно… наверное.

Я беру банки с краской, валики и непромокаемую пленку. — Какой твой любимый цвет?

Она моргает. — Мой? — Она прикладывает руку к подбородку, будто этот вопрос ей никто никогда не задавал. Я киваю.

— Лиловый, — шепчет она едва слышно, словно это какая-то тайна.

— Лиловый, — повторяю я, очарованный чистотой её черт.

— А… твой?

— Лазурный, — улыбаюсь я. — Как небо.

Я расстилаю пленку на земле, ставлю скамейку в центр и беру наждачную бумагу. Прежде чем красить заново, нужно содрать старую краску, поэтому я начинаю с силой тереть дерево. Она несколько секунд наблюдает за моей работой, затем берет другой кусок наждачки и начинает тереть с другого боку. Вместе дело идет быстрее, и когда мы заканчиваем, я достаю банки.

Я смешиваю в ведре фиолетовый с белым, пока не получается оттенок, максимально похожий на лиловый. Лавиния внимательно следит за каждым моим движением. Раскрасневшиеся щеки и сияющие от волнения глаза — это самый чистый образ, который я когда-либо видел. Я протягиваю ей кисть, чтобы перемешать краску. Она берется за неё обеими руками, чтобы сделать полный круг, и я с трудом сдерживаю смех.

Она поднимает глаза. — Ты надо мной смеешься?

Поразительно: кажется, она витает в облаках, но стоит мгновение — и она уже обижена.

Я вскидываю руки в знак капитуляции. — Вовсе нет. Глядя на этого медвежонка у тебя на пижаме, никто бы не посмел.

Она прищуривается, вытаскивает кисть из ведра и невозмутимо проводит ею по моей руке. — Это тебе наказание.

Я беру другую кисть, макаю её в белую краску и направляю на неё. — Ты посмела испачкать принца, Лавиния?

— Нижайше прошу прощения за то, что испачкала вас, сейчас исправлю. — Она проводит кистью по моей футболке. — Ой, какая я неловкая! Слабая улыбка освещает её лицо, до этого искаженное болью.