Чтение онлайн

Хевенли. Похоже, это очень ярко доказывает, что у тебя все-таки большое и щедрое сердце.

Босс Финли. Да кто бы сомневался? Кто? Кто? (Смеется.)

Хевенли начинает смеяться, затем истерически вскрикивает. Идет в сторону дома. Босс Финли бросает трость и хватает ее за руку.

Погоди минутку, детка. Погоди, погоди. Послушай меня, я тебе кое-что скажу. На прошлой неделе в Нью-Бетесде, когда я говорил об угрозе десегрегации для благочестивых белых женщин Юга, какой-то клакер крикнул из толпы: «Эй, Босс Финли, а как насчет твоей собственной дочери? Как насчет операции, которую ей сделали в Сент-Клауде в больнице имени Томаса Дж. Финли? Она надела траур по аппендиксу?» И тот же клакер, тот же вопрос, когда я выступал в «Колизее» в столице штата.

Хевенли. И что ты ему ответил?

Босс Финли. Его и там, и там вывели из зала, а на улице немного помяли.

Хевенли. Папа, это иллюзия власти.

Босс Финли. Это не иллюзия, это настоящая власть.

Хевенли. Папа, мне очень жаль, что эта операция доставляет тебе столько неприятностей, но можешь ли ты представить, как себя чувствовала я, когда узнала, что скальпель доктора Джорджа Скаддера вырезал из меня молодость и превратил меня в бездетную старуху? Иссохшую, холодную и бесплодную. Мне казалось, что когда с залива дует ветер, я глухо стучу, как иссохшая мертвая лоза. Папа, я больше не стану доставлять тебе неприятности. Если меня пустят, если примут, я уйду в монастырь.

Босс Финли (кричит). Ни в какой монастырь ты не уйдешь! Это протестантский штат, и уход дочери в монастырь поломает всю мою политическую карьеру. О, я знаю, что ты приняла мамину веру, потому что в глубине души всегда хотела делать все мне наперекор. Так вот, нынче вечером я буду выступать перед членами клуба «Молодежь за Тома Финли» в бальном зале отеля «Роял Палмс». Мою речь будут транслировать по национальному телевидению, и ты, деточка, войдешь в зал под ручку со мной. Наденешь белоснежное платье, символизирующее девственность, на одном плече у тебя будет значок клуба «Молодежь за Тома Финли», а на другом – бутоньерка с лилиями. И будешь стоять со мной на трибуне. Ты – по одну руку, а Том-младший – по другую, и все для того, чтобы искоренить любые слухи о твоей испорченности. И будешь улыбаться гордой и счастливой улыбкой, будешь смотреть на толпу гордым и радостным взглядом. Глядя на тебя, всю в белом, на воплощение девственной чистоты, никто не посмеет повторять или верить грязным сплетням, которые о тебе распускают. Я очень рассчитываю на эту кампанию, которая привлечет молодых избирателей в ряды участников крестового похода, который я возглавляю. Я единственный, кто стоит между Югом и черными днями Реконструкции южных штатов после Гражданской войны. А вы вместе с Томом-младшим будете стоять рядом со мной на трибуне в огромном зеркальном бальном зале как яркие примеры белой южной молодежи, которой угрожает опасность.

Хевенли (с вызовом). Папа, я не стану этого делать.

Босс Финли. Я не спросил, станешь ли, я сказал – сделаешь.

Хевенли. Предположим, что я откажусь.

Босс Финли. Тогда не сделаешь, только и всего. Не сделаешь, так не сделаешь. Но будут последствия, которые тебе вряд ли понравятся. (Звонит телефон.) Чанс Уэйн вернулся в Сент-Клауд.

Чарльз (за сценой). Особняк мистера Финли. Мисс Хевенли? Извините, ее нет дома.

Босс Финли. Я его выставлю, его выставят из Сент-Клауда. Как ты хочешь, чтобы он уехал: на белом «кадиллаке», на котором он сейчас рассекает по городу, или в мусоровозе, который катит на свалку у залива?

Хевенли. Ты не посмеешь!

Босс Финли. Хочешь сама увидеть?

Чарльз (входит). Вам снова звонили, мисс Хевенли.

Босс Финли. Многие одобряют насильственные меры против нарушителей нравственности. И против всех тех, кто хочет опоганить чистую белую южную кровь. Черт подери, когда мне было пятнадцать, я босиком спустился сюда с красно-песчаных гор, словно меня призвал Глас Божий. Верю, что так и было. Твердо верю. Это Он меня призвал. И никто, никогда и нигде меня не остановит… (Знаком велит Чарльзу подать коробочку в подарочной бумаге. Тот подает.) Спасибо, Чарльз. Навещу-ка я мисс Люси немного пораньше.

В последней реплике слышны грусть и неуверенность. Он поворачивается и уходит налево усталой, но решительной походкой.

Занавес

Во время короткой паузы зал остается в темноте.

Угол коктейль-бара и внешней галереи в отеле «Роял Палмс». Стиль отделки такой же, как и в спальне – викторианско-мавританский. На заднике сцены – величавые пальмы на фоне темно-фиолетовых сумерек. Галерею и интерьер разделяют арки в мавританском стиле, над одним из столиков такой же светильник, как и в спальне: богато украшенный, из кованого металла с абажуром из дымчатого стекла. Возможно, на галерее имеется низкая каменная балюстрада, где у спускающейся в сад лестницы стоит фонарный столб с пятью рожками и плафонами перламутрового цвета. Где-то за сценой тапер играет на пианино или на новакорде.

За столиком в баре сидят две пары, представляющие собой светское общество Сент-Клауда. Они – ровесники Чанса. За стойкой – Стафф, исполненный гордости от своего недавнего повышения, потому что из подавальщика содовой в аптеке выбился в бармены в «Роял Палмс». На нем белая куртка-китель, широкий ярко-красный пояс и легкие синие брюки в обтяжку. Когда-то Чанс Уэйн работал здесь барменом, и Стафф двигается с развязной грациозностью, которую он подсознательно перенял от Чанса.

В бар входит любовница Босса Финли, мисс Люси. Она в нарочито пышном бальном платье и с пышной прической, как у красавицы-южанки до Гражданской войны в США. Светлый локон по-девичьи завит и уложен с одной стороны ее остренького, как у терьера, лица. Она чем-то раздосадована, и вся ее злость выплескивается на Стаффа, который с деланой невозмутимостью стоит за стойкой.

Стафф. Добрый вечер, мисс Люси.

Мисс Люси. Мне не позволили сидеть за банкетным столом. Нет, меня пристроили сбоку рядом с парочкой жен парламентариев штата. (По-хозяйски заходит за стойку.) Где у тебя двенадцатилетний виски? Эй, а ты что, трепач? Помнится, был один трепач, что подавал содовую в аптеке… Лед положи… Ты трепач, да? Хочу тебе кое-что сказать.

Стафф. Что у вас с пальцем?

Она хватает его за ярко-красный пояс.

Мисс Люси. Сейчас расскажу. Приехал ко мне Босс с большим глазурованным пасхальным яйцом. Верхушка у него откручивается. Он велел мне ее открутить. Откручиваю, а внутри маленькая синяя бархатная коробочка для драгоценностей, нет, не маленькая, а огромная, как чей-то болтливый рот.

Стафф. Чей рот?

Мисс Люси. Рот того, кто совсем рядышком.

Стафф (отходя влево). Мне надо стулья расставить. (Снова входит с двумя стульями в руках, ставит их у столиков, пока мисс Люси продолжает говорить.)

Мисс Люси. Открываю я коробочку и начинаю вынимать большую булавку с бриллиантами. Только я за нее взялась, а этот старый сукин сын возьми и захлопни коробочку. И прямо по пальцам попал. Один ноготь аж посинел. А Босс и говорит: «А теперь спустись в бар, зайди в дамскую комнату и опиши эту булавку помадой на зеркале. Ну?!» Потом спрятал коробочку обратно в карман и саданул дверью моего номера так, что картина со стены упала.

Стафф (ставя стулья у столика). Мисс Люси, это ведь вы в прошлую субботу сказали: «Хотелось бы, чтобы ты видел, что написано помадой на зеркале в дамской комнате».

Мисс Люси. Тебе же сказала! Потому что думала, что тебе можно доверять.

Стафф. Здесь и другие были, они все это слышали.

Мисс Люси. Но в баре был только один член клуба «Молодежь за Тома Финли» – это ты.

Оба замирают. Замечают вошедшего в бар мужчину. Он высокий, худой, лицо у него лучисто-бледное, как у святого на картине Эль-Греко. На голове у него повязка, одет он как сельский житель.