Чтение онлайн

Он перевел дыханье.

— Представляешь, она каждый день приходила, рассказывала мне, что Олежка с Игорешкой читают, о чем говорят, в какие игры играют. Я, бывало, взмолюсь,— почему ты их ко мне ни разу не приведешь? А она: нельзя, карантин, доктора не разрешают.

Я молчал, потрясенный. Так вот она, оказывается, какая эта беззаботно веселая, смешливая женщина с симпатичными ямочками на щеках!

И вот сейчас Тоня Руденко сидит напротив и разглядывает меня бесцеремонно. Михаил — он все-таки забежал на «десять минут» в партком — только что звонил домой. Задержится еще на полчасика, но Тоня ни в коем случае не должна меня отпускать до его прихода.

— А я и не собираюсь,— сказала она.

— А я не собираюсь уходить,— рассмеялся я.

Разглядывая меня, она безжалостно заметила:

— Постарел.

— Не может быть,— отшутился я.— Это просто сейчас мода на седину.

— И вид усталый,— продолжала она.

— Тем более невероятно,— снова пошутил я.— Два месяца лежу на койке — ни забот, ни тревог...

— Вдохновения не имеется? — напрямик спросила она.— Увы, и не насилуйте природу.— Она поднялась, только тут я увидел, что она заметно располнела за эти полтора года. Не торопясь начала накрывать на стол.— Насчет вдохновенья не бойтесь: было бы вам самому что людям сказать, а прийти, оно придет.— Она усмехнулась.— Ведь как у нас, у баб: пришло время рожать — хоть шлагбаумы ставь. А недоношенные дети всегда хилые.

— Ваши бы слова да в уши критике,— я торжественно поклонился ей.

— А почему вы думаете, что я этого не делаю? — Она насмешливо фыркнула.— Вот недавно решила написать свое мнение насчет одного модного романа. Там не герои, а какие-то ходячие манекены.

— И что же?

— Послала в Москву, в самый толстый журнал.

— И конечно, получили ответ: согласны с вами, рады бы напечатать, но, к сожалению, не хватает места?

Она поглядела на меня осуждающе:

— Эх вы, литераторы, литераторы! — Широким жестом она бросила на столик свежий номер журнала.— Страница сто сорок третья, подпись: инженер А. Руденко. Можете взять с собою, не сомневайтесь — у меня журнал еще есть. От скромности я пе умру, как изрек бы мой повелитель.

— Неужто напечатали? — ахнул я.

— А то! — Она по-девчоночьи независимо вскинула подбородок. Потом вдруг прислушалась: — Слава богу, кажется, идет!

Это был один из тех дней, какие потом вспоминаешь с особым удовольствием, хотя вроде бы ничего исключительного и не происходило. Мы пили чай и ели Тонин кекс с каким-то мудреным и многоступенчатым названием. Потом ни с того ни с сего затеяли спор о том, что такое талант и обязательно ли он должен проявиться в человеке. Руденко доказывал, что для проявления таланта нужны определенные условия, не то даже самая щедрая природная одаренность погибнет втуне. Тоня с ним не соглашалась.

— Средние способности — возможно, не спорю,— говорила она.— А талант, настоящий талант — ему хоть руки свяжи, он все равно в чем-нибудь проявит себя!

Она поднялась и выдвинула ящик письменного стола.

— Да вот, далеко за примером не ходить. Вы, Алексей Кирьянович, еще не знаете, мне тут поручили возглавить самодеятельность. Вот он,— Тоня кивнула в сторону мужа,— считает, что у меня для этого все данные.

— А то нет? — насмешливо возразил Руденко.

— Есть, есть,— подтвердила она.— Ты, когда захочешь, глухонемого петь заставишь. Но не о том речь. Так вот: у нас тут затевается что-то вроде фестиваля. Мы, Алексей Кирьянович, и вас в жюри хотим пригласить. Один паренек песню для будущей программы мне принес. Сам стихи, сам музыку сочинил... Повелитель, не поленись, подай, пожалуйста, гитару.

Она осторожно тронула струны, для верности заглянула в текст, написанный от руки на тетрадном листе, и вполголоса, задумчивым речитативом начала:

А у нас по тайге голубые метели метут.

До верхушек деревьев сугробы везде намело.

— Слушай, так ведь это настоящая песня! — изумленно произнес Руденко.

Намело-замело. И друг к другу пути не

найдут

Два распахнутых сердца, что встречи загаданной

ждут.

В этой песне было что-то наивно-трогательное и чистое, заставляло волноваться.

Тоня продолжала. Голос у нее не сильный, но приятный.

А у нас по тайге не напрасно гуляет молва,

Что и в черной ночи по сугробам два сердца

идут.

Она поглядела в мою сторону и улыбнулась:

— Не все-то вам, профессионалам,— сказала она. И закончила:

...Намело-замело. Но была б только верность

жива —

И друг к другу пути два распахнутых сердца

найдут.

— Что ж ты держишь в секрете? — возмутился Руденко.— Я-то до сих пор ничего не знал.

— А я не держу,— спокойно возразила женщина.— Просто тебе некогда было.— Она весело подмигнула мне: вон, мол, как у нас — критика, невзирая на лица!

— Приятная песня,— сдержанно сказал Руденко.— А кто автор?

— Да он у вас в бараке живет, рабочий. У него такая странная фамилия,— Тоня произнесла медленно, в растяжку: — Шерша-вый!..

Вот тебе и еще один урок жизни, Алексей Кирьянович. А ты-то голову ломал, не испортил ли Серегу своей неосторожной похвалой.

Я взглянул на часы и спохватился:

— Други мои, мне пора!

Виноградова — с той самой поры, когда он первый раз появился у нас в бараке узнать, что приключилось со мною,— больше я не видел. Слышать о нем слыхивал. Почти каждый день. Ругали его все: и бригада Лукина, и Лариса, и забегавшие на огонек жители соседних бараков, и даже мирнейшее существо — Варюшка.

Ругали за то, что равнодушен к судьбам молодоженов, за путевки в дом отдыха, распределенные как-то не так, и просто за то, что «корчит из себя большого начальника». Щупленького низкорослого Виноградова поселковые остряки безжалостно прозвали «Верстою». Верста да Верста — так и приросло к нему это прозвище.

В то утро, как всегда по воскресеньям, шумные соседи мои поднимались не торопясь, с ленцою, утюжили брюки, сорочки, одевались, брились; долго — и тоже с ленцою — препирались, кому идти за водой; все были настроены в высшей степени благодушно.

И вдруг ворвался Виноградов. Лицо его пылало гневом.

— Н-ну, Лукин! — с порога, не здороваясь, выкрикнул он.— Н-ну, Лукин, я тебе никогда этого не забуду!

— Ты бы хоть шапку снял,— миролюбиво посоветовал бригадир.— В жилье входишь, не в сарай. К людям.

— Э, будто в шапке дело! — в сердцах Виноградов сорвал с головы свою пыжиковую, в утреннем инее шапку, хлопнул ею о колено и швырнул на подоконник.— Ты, знаешь, зубы мне не заговаривай!

Лукин переглянулся с нами, пожал плечами и молча пододвинул ему стул, жестом приглашая к столу. На заместителя председателя постройкома он глядел с веселым любопытством.