Чтение онлайн

— Еще чего! — вспыхнула Анюта, но когда Борис взял ее за руку: «Пойдем, пойдем, нечего бояться, у нас не кусаются»,— не сопротивлялась.

— Вот, пожалуйста,— громко сказал он, вводя девушку в комнату.— Мимо идет, а нет чтобы к старым друзьям заглянуть.

— И правда, Анюта, ты что-то загордилась.— Шершавый посмотрел на нее так внимательно, что она смутилась.

— Раздевайся, у нас тепло.

Пока она снимала пальто, пока Сергей помогал ей стащить ботики и, укоризненно покачав головой, тут же достал из стола инструмент; пока Борис наливал гостье чай и, не спрашивая ее согласия, накладывал варенье в блюдце, Анюта с молчаливой настороженностью рассматривала всех по очереди.

— Как у тебя со школой, приняли — нет? — не отрываясь от бумаг, заговорил Лукин. Это была его затея: убедить ее и Серегу пойти в вечернюю школу.— Слышал, в этом году был ограниченный набор?

— А мне все равно,— ответила девушка.— Не интересовалась.

Она произнесла это с каким-то вызовом, высоко вскинув голову.

— Нич-чего не понимаю,— Лукин развел руками.— У тебя, гляжу, на неделе семь пятниц. Собиралась же!

— Собиралась, да передумала.

— И зря,— добродушно улыбнулся Шершавый.— Вот я...

— «Вот я, вот я...» — резко оборвала его Анюта.— Ну чего вы от меня хотите? Учись не учись, какая разница?

— То есть как это? Не понимаю? — растерялся бригадир.

— Да что тут непонятного? Образованных все больше, а зло между людьми от этого разве убывает? Ну скажите, убывает? Или не так рассуждаю?!

Теперь все в бараке: и Лукин, и Борис, и Шершавый,— отложив свои дела, глядели на нее удивленно: так она не говорила еще никогда! Только Алексей отвернулся к окну и задумчиво водил пальцем по стеклу.

Анюта продолжала с отчаянием:

— Иные вон и не учатся. Глянешь, дуреха девка, на расстоянии видно, что дура, а счастливая! Ее любят, она любит... А иные — век за партой, да что толку?!

— Тебя послушать,— насмешливо возразил Алексей, — весь смысл жизни — в любви.

— А в чем еще, Алеша? — с затаенной тоской возразила девушка.— Отец Маркел правильно объяснял: озлобились люди! Любви не стало — мира не стало!

— Оте-ец Маркел! — насмешливо, нараспев протянул Серега.— Н-ну, тогда все попятно. Ничего нашла себе папашу!

— А ты его не трожь! — вдруг взорвалась Анюта.— Не трожь, говорю. Он кому из вас плохое сделал? Никому. А вы его невзлюбили, вот и плетете зря!

— Постой, постой,— пытался вмешаться Лукин.— Ты, девушка, что-то не то говоришь. При чем здесь «взлюбили, не взлюбили»?

— Ладно вам,— все более распаляясь, воскликнула Анюта. Она обвела всех растерянным взглядом,— Он добрый, понимаете? Добрый! А вы...

— А что — мы? — с вызовом спросил Алексей.

— Не знаю... Не понимаю! С вами поговоришь — какие-то вы все... Озлобленные. Словами — как на горячую сковородку.

— Мы-то? — искренне удивился Шершавый, но Лукин властным жестом остановил его:

— Не мешай, дай ей договорить.

А она продолжала с болью:

— Объявили, растрезвонили: мы — коммунистические, горой друг за друга стоим. Для себя-то, может, вы и коммунистические...

— Мы для себя,— снова вмешался Алексей.— А Маркел — он что, для окружающих?

— Зачем насмешничаешь, Алеша?

— Да на расстоянии видно, что за птица...

— Я уж не знаю, хорош ли, плох ли он. Знаю только, что и выслушает без насмешки. И душевное слово найдет. И совет подаст.

Наступило томительное молчание.

— Вот так, орлы,— подытожил Луки — Утрите слезы.— И покачал головой.— Разделала ты нас под орех, Анюта.— Он грузно поднялся.— А Маркел, язви его в душу, гляжу, не дремлет.

Уже от двери он снова обернулся к девушке.

— В чем-то ты, конечно, права. Но это все надо обдумать. Я вот поостыну, сам тебя отыщу.— Он улыбнулся с неожиданным добродушием.— А вообще, ты молодец! Правильно, так нам, чертям, и надо!

Он ушел. Борис вдруг спохватился, что у него тоже дела, и почти насильно потащил Серегу.

— Пойдем, пойдем, нечего тебе киснуть. По новейшей теории все беды от сидячего образа жизни происходят.

Алексей и Анюта остались вдвоем.

— Алеша...— помедлив, произнесла девушка, — Я больше так не могу, Алеша, не вынесу. Девчонки ночью спят, а я плачу... Так с ума можно сойти!

— Ты о чем? — с деланным безразличием спросил Алексей, не глядя в ее сторону.

— Знаешь о чем. Давно все знаешь...

Он без надобности отстегнул с руки часы, без надобности снял с них верхнюю крышку. Все это он делал сосредоточенно, будто вокруг него никого и ничего. Все так же бесстрастно сказал, точно выдавил из себя:

— А моя-то вина тут какая?

Анюта посмотрела на него непонимающе.

— Да если б ты был виноват, неужели я пришла бы сюда? Ты плохо меня знаешь, я ведь гордая. Мне через ваш порог — все равно как через костер...

Алексей поморщился.

— Зачем такие слова? Если я не виноват, и ты это понимаешь...

— Я об одном прошу: не будь таким жестоким. Я от тебя отвыкну... постепенно. Приучу себя к мысли, что мне уже не на что надеяться,— сказала Анюта.

— Да-а... Ошарашила ты меня! — бессознательно подражая Лукину, Алексей начал крупно шагать по бараку из угла в угол, поеживаясь, будто ему холодно. Он даже руки засунул в карманы — плотно, точно как бригадир.

— Ну вот что. Не осуждай меня, Анюта. Только ведь и ты пойми: не могу я с тобой, как с другими девчонками — просто так, от скуки. А в любовь я не верю! Не верю, понимаешь ты это?

Анюта прислонилась к стене, закрыла глаза:

— Не смей так говорить, не смей. Глупый ты еще. Значит, не пришло к тебе еще... А у меня сейчас вся радость оттого, что мучаюсь около тебя.

— Э...— Алексей сделал безнадежный жест.— Совсем запуталась, мука — радость. Радость — мука. И он отрывисто рассмеялся.

— Вот ты мне прикажи,— исступленным полушепотом продолжала Анюта, и в выражении ее побледневшего лица было что-то почти фанатичное.— «...Иди, Анюта, босиком по снегу!» Пойду! «Прыгни, Анюта, в огонь!» Прыгну! — Задыхаясь, она погладила пальцем горло.— Да я бы ни минуты, понимаешь, ни одной минуты не стала жить, если бы знала, что тебя нет. Слепой ты, не видишь ничего! Маркел говорит...

— Опять Маркел!

— ...Говорит: ты, Анна, не осуждай Алексея. Обожженный он. Изнутри обожженный. Заживет ожог — опять человеком станет.