Чтение онлайн

Наместник недооценивает их — не берёт в расчёт семя до тех пор, пока не увидит росток. Но тогда будет уже поздно.

Восхитительно. Люди восхитительны, как и узоры, что ими плетутся… Узоры красоты, предательства, смерти. Он упивался всем этим, удаляясь в блёклый мир Волчьей Пустоши. Упивался своей любовью, какой бы безумной она ни была. Разве это — не единственный подлинный смысл Обетованного, не мера всего и вся?

Ни наместник, ни, тем более, лорд Иггит не интересовали его сами по себе. Однако они уже стали элементами узора, проявили себя в игре, и дороги назад для них не было.

Лениво размышляя, он снова ехал на север — в замок одного из приятелей Р'тали. Туда вели следы шайки «коронников», оставившей на тракте убитых альсунгцев; лишь тело последнего зачем-то скрыли, на два других он наткнулся вчера. Очень ожидаемые расправы, итог накопившейся злобы. Большинство людей поступает ожидаемо.

Ожидаемо поступает и наместник с напыщенным именем. Умирающий, носящий обречённый на гибель титул. Жаждущий любви и успокоения.

Он понимал — да и наместник скоро поймёт, — как важны они в судьбах друг друга. Чувство этой важности никогда не обманывало его. Особое напряжение, особый голод.

Лошадь, наслаждаясь свободой и ровным участком тракта, поскакала быстрее. Он приник к седлу и радостно засмеялся, представив, как наместник наконец-то попросит его о последней любви, о последнем милосердии в своей жизни. Об исцелении от её болей и тягот.

Он смеялся, смеялся, и слёзы текли по лицу — от хлещущего навстречу ветра.

Пространства под холмами, где ютятся боуги, Уна всегда представляла себе неким изнаночным, неправильным миром. Ей казалось, что всё там должно быть далёким от живого, «поверхностного» Обетованного, как сны далеки от реальности. Но там росли те же сосны, та же трава, а воздух так же (разве что чуть настойчивее) гудел от магии. И всё это — камни, деревья, их вздымающие землю корни — тонуло в непроглядной темноте.

Мрак, однако, рассеялся уже через полсотни шагов, когда стайка их изящных низкорослых провожатых замедлила свой полубег. Окошки в соснах горели тёплым янтарным светом; над просторной поляной, весь центр которой занимал плоский, как стол, пень, парили светлячки и бледно сияющие сгустки чар (Индрис звала такие нехитрые заклятия «свечками»). Сердце Уны всё ещё сильно билось — особенно после того, как пришлось передать Инея одному из боуги: отдаляться от него даже на такое расстояние было неудобно до мучительности. Лорд Ривэн крепко держал её под руку, но Уна надеялась, что и сама не позволит себе споткнуться.

Горящие и тёмные, точно провалы глазниц, окна виднелись и вне поляны, в глубине сосняка. Место отдавало пустотой, но не заброшенностью; Уну не оставляло ощущение, что за ней наблюдают.

Мерзкое ощущение — почти как перед нападением на тракте. Или перед тем, как раскрылись доносы Бри.

Или после признания матери.

Она так задумалась об этом, что не сразу осмыслила увиденное. А когда осмыслила, поддержка лорда Ривэна действительно понадобилась…

Окна в соснах. Окна.

В ночи проступали ещё и двери — круглые и квадратные, заросшие мхом и увитые дикими цветами, — и маленькие ступеньки, ставни, какие-то столбики… Они что, живут внутри деревьев? Почему-то это обескуражило Уну сильнее, чем гигантская божья коровка, сонно ползущая впереди.

— Не нервничай так заметно, — шепнул Лис, подкравшись из темноты. Уна сердито отодвинулась от его голоса. — Боуги хорошо улавливают чужие чувства.

Может быть, он и прав — если делать выводы на основании того, что их до сих пор не убили отравленными иглами из трубочек. Пообщавшись со странными пришельцами, боуги всего-навсего вежливо пригласили их встать на плиту-портал и следовать за ними. Что случилось потом, Уна помнила смутно: стоя между Лисом и лордом Ривэном, невольно прижимаясь к костлявому плечу одного и бархатной куртке другого, она будто ненадолго провалилась в мутное, туманное нечто, где время не то чтобы не двигалось — в принципе не существовало. Она не чувствовала себя — лишь чистую магию, с жадностью голодного грызуна порвавшую плоть и мысли. Складывать себя по кусочкам, очутившись на новой, точно такой же, плите, мешал скрутивший её приступ тошноты. Зеркало и кулон полыхали; кое-кто из боуги взглянул на Уну с почти человеческим сочувствием. Один из них — вертлявый, зеленоглазый, усыпанный мелкими, как брызги, веснушками — приподнял круглую шляпу, достал из-под неё монетку и, улыбаясь, протянул ей.

Сейчас, на пути к соснам-жилищам, Уна проверила карман. Монетка, конечно, исчезла.

— Всё хорошо, Уна, — прошептал лорд Ривэн: решил, наверное, что она ёжится от страха. — Они хотят поговорить с тобой, вот и всё.

— Знаю.

— Тебе вернут Инея, как только убедятся, что он не опасен.

— Да, — скованно сказала Уна, усомнившись в последнем утверждении. Сосны уже расступились; боуги остановились у одной из них — огромной, в пять-шесть обхватов — и тихо совещались о чём-то, почти соприкасаясь зелёными шляпами и рыжими прядками волос. Из горящего окна наверху донеслось чьё-то хихиканье; ему вторили крики совы вдалеке. — Но почему их… так мало? Если здесь целое селение. Разве боуги спят по ночам?

— А ты думала, навстречу леди Тоури вышлют герольдов с трубами? — протянул Лис, бесшумно огибая сосну правее. Он когда-то успел нацепить свою глупую серьгу с чёрной бусинкой; Уне вдруг захотелось выдрать её — так, чтобы Двуликий скривился от боли. — Или расстелят под Паакьярне ковровую дорожку?… Боуги не жалуют людей с востока.

— А оборотней жалуют?

Лис раздумчиво присвистнул. Он встал поодаль от шепчущихся боуги, боком вальяжно привалившись к «нежилой» — без окон — сосне.

— Ну, больше, чем тех, кто приплывает сюда, дабы разобраться с личными проблемами.

С личными проблемами?! Он о поисках отца?

Уна задохнулась от внезапной обиды: она и не предполагала, что Лис способен так сильно её задеть — словно швырнув в лицо комок грязи. Плохо, что она так реагирует. Очень плохо.

— Напомню: я не отклонила союз с Иггитом Р'тали, — процедила она, бездумно пытаясь вырваться из хватки лорда Ривэна. — И, если это намёк на равнодушие к судьбе Ти'арга…

Лис хохотнул и ловко перебросил флейту из одной руки в другую. В золотистом свете из окошек его глаза и волосы сияли ещё упрямее, чем днём.

— И с каких же пор тебя волнует судьба Ти'арга? Смешно. Ты здесь с одной-единственной целью, и сама знаешь это. Зачем лгать, особенно если лжёшь не слишком изысканно?

Уна сжала кулак свободной руки; ногти вонзились в ладонь, и боль, как всегда, её успокоила. Огненная воронка вкручивалась в сознание, силясь добраться до зеркала — до хрупкого, податливого стекла, готового впитать мощь Дара. На этот раз её удалось удержать; но долго ли это продлится?…

Терпеть тебя не могу! — чуть поостыв, мысленно призналась Уна Лису. Призналась от всей души. Иная, менее разумная её часть попыталась было опровергнуть это утверждение — однако сегодня её лишили права голоса.

Лорд Ривэн кашлянул и произнёс спокойно, но многозначительно:

— Уважаемый менестрель, в моём родном городе, Дьерне, люди говорят: дурак не может удержать язык, вор — руку, а палач — топор. Мудро, не правда ли?

Боуги, за которым ползала апатичная божья коровка, распрощался с приятелями (один из них, ухмыляясь, стукнулся с ним лбами — видимо, так выражалась теплота дружбы), вновь подошёл к ним и заговорил. Шун-Ди, встрепенувшись, начал переводить; наблюдая за перепалкой Уны и Лиса, он явно разволновался не меньше их обоих.