Чтение онлайн

Маури со смехом отстранил жену и заговорил.

— Хозяйку зовут Руми Ягодка, — потирая смуглый лоб, сообщил Шун-Ди. — А нам, из уважения, нужно звать её просто Руми… Нам предлагают присесть.

Уна ещё раз растерянно осмотрелась. От волнения её начало потряхивать; переполненное магией, чужим воздухом и усталостью тело требовало отдыха. Но в доме Маури не было видно ничего, пригодного для сидения, — кроме постели и пола, естественно.

Они должны сесть на колени или скрестив ноги, как делают в Минши? Стыдясь своей беспомощности, Уна потянула Шун-Ди за рукав.

— Он сказал: куда хотите, — вздохнул купец.

— И что это значит?

— Не знаю. Боуги любят пошутить.

Уна оценивающе взглянула на рыжую чету, уместившуюся в одном кресле — они тихо ворковали, точно юные влюблённые. Невидимая раньше дверца растворилась на берёзовом чурбачке; четыре блюдца друг за другом вылетели оттуда, и ложка бодро принялась раскладывать по ним варенье. Интерес к гостям, казалось, иссяк. Уна почувствовала, что начинает злиться.

— Я хочу сесть на стул, — громко сказала она, как бы невзначай прикоснувшись к зеркалу. — Обычный деревянный стул. Сейчас же.

Прямо за её спиной по ковру зашуршали ножки; Уна села, не оборачиваясь и не изменившись в лице. Боуги благосклонно прервали воркотню. Глаза Шун-Ди округлились от восхищения.

Уна знала: это не её магия, а дома-сосны, зачарованного холма боуги. Но не грех показать остроухим созданиям, что и они — отнюдь не жалкие, ни на что не годные великаны.

И не совсем те, кто переплывает океан, дабы разобраться с личными проблемами.

— Моему другу — такой же, пожалуйста, — спокойно сказала Уна. Эта просьба тоже исполнилась; ещё через секунду она обнаружила перед собой и Шун-Ди маленький, но удобный столик — перья несчастных канареек, казалось, скоро заменят на нём скатерть. Ни одно перо, впрочем, не попало в посуду, аккуратно выстроившуюся тут же: в блюдца с вареньем, корзинку со свежим хлебом (серебряный ножик кромсал его, кровожадно посвистывая в воздухе) и горшок золотистого, мягчайшего на вид масла — как слышала Уна, главной гордости боуги.

Руми соскочила с колен супруга, одёрнула платье и, подавая пример, подошла к столу. Её пухлые, детские на вид руки замелькали над хлебом; Уна, забывая моргать, смотрела, как чары боуги наполняют всё новые и новые миски какими-то кореньями, ягодами и тушёными грибами в облаке дивного запаха. Уна поняла, что нестерпимо проголодалась, а о корабельной еде ей даже вспомнить противно (странно, почему раньше об этом не задумывалась?). Шун-Ди, как обычно, достал свои чётки и шёпотом прочёл короткую молитву Прародителю — лишь потом, почтительно кивнув Руми, взялся за хлеб. Уна, остерегаясь снова проявить дерзость, повторила за ним.

Сладковатое, нежное масло таяло на языке. Через комнату перелетел пузатый медный чайник (интересно, откуда они берут медь?); Руми удостоила его короткого взгляда, и из носика полился травяной отвар. Уна узнала запах мяты и ромашки — совсем как в детстве, в Кинбралане… А потом запретила себе расслабляться и отставила чашку.

Маури, оставшийся в кресле, по-прежнему раскачивался в нём с однообразием маятника. Откуда-то к нему подлетела горстка сосновых шишек, и теперь боуги забавлялся с ними: приняв крайне серьёзный, озабоченный вид, силой мысли складывал в спирали, круги, треугольники… Иногда шишки задевали его нос, длинный и острый, точно клюв цапли, но никакой реакции за этим не следовало.

Люди, пожалуй, сочли бы его сумасшедшим.

А ошиблись ли бы?…

— Спроси, могу ли я изложить свои вопросы и просьбы, — попросила она Шун-Ди. Для убедительности официального тона пришлось представить на месте рыжих коротышек лорда Иггита (тоже, да простят её боги, не особенно высокого).

— Он готов слушать, — перевёл Шун-Ди, когда Маури лениво промямлил ответ. Он был так поглощён своими шишками, будто принимал людей с востока каждый вечер.

Руми, наколов на вилку пару грибов, непринуждённо плюхнулась на постель. Она не прекратила жевать. И вряд ли можно надеяться, что прекратит ради истории чумазой чужеземки с драконом-недорослем.

Уна выпрямилась, вздохнула и начала рассказывать. Она настроилась на долгое повествование, нудное и подробное — на нежеланную исповедь о своей крови и семье, о «коронниках», о Даре, о том, как к ней попал Иней… Однако вскоре Маури небрежным жестом прервал её. Одна из шишек упала на пол, откатилась и немедленно скрылась под жёлтыми перьями.

Шун-Ди в замешательстве обратился к боуги. Маури и Руми переглянулись и захихикали, как заговорщики; в Уну вкрался непрошеный страх.

— Маури говорит, что не верит тебе, — напряжённо сказал Шун-Ди. Две пары глаз напротив — зелёных и бледно-жёлтых — впивались в его татуировки: то в павлинье перо на лбу, то в полувыцветшие волнистые линии, видневшиеся из-под рукавов. Миншиец, владеющий их языком, явно увлёк боуги сильнее, чем невзрачная, похудевшая за время болезни Уна. Она не стала спрашивать себя, что чувствует по этому поводу; едва ли зависть, как в ситуации с Шун-Ди и…

В какой ещё ситуации?

Уна с досадой прикусила изнутри щёку.

— Чему не верит? — уточнила она, вместе с хозяином созерцая плавающие в воздухе шишки. Есть в этом нечто завораживающее, трудно отрицать. — Что я не крала Инея? Что ищу отца?

Боуги ответил донельзя весело, точно оценив шутку. Шун-Ди растерянно прочистил горло и переспросил.

— Просто не верит. Он говорит, что ты и сама не веришь в свои слова. Что… — он посмотрел на Уну и умолк. Тёмные глаза блестели красивым, но сдержанным блеском — ничуть не похоже на лучи, беззаконно бьющие из-под век Лиса.

Наверное, ничуть.

— Переводи, господин Шун-Ди, — Уна выдавила улыбку и положила ладонь на его предплечье. Шун-Ди удивлённо вздрогнул: коснуться миншийца вот так — значит решительно заявить о своей к нему близости. Они ни разу не назвали себя друзьями; возможно, пора. — Переводи всё.

— Твои слова идут не от сердца, говорит Маури, — пробормотал Шун-Ди. Боуги довольно закивал, постукивая себя по груди; Уна очень надеялась, что он в самом деле не знает ти'аргского. — Он думает, что ты повторяешь заученный урок. Он хочет услышать полную правду, чтобы ты могла предстать перед селением на сходке…

— На сходке?

— Да, этой ночью под Паакьярне сходка. Местная, небольшая. Это просто пир с танцами, Уна: ничего опасного. Разве что немного магии.

Пир с танцами? В наигранной беспечности Шун-Ди сквозила тревога; сомнительно, что она вызвана только его нелюбовью к шумным увеселениям.

— И чего же он хочет? Чтобы мои слова шли от сердца? — Уна честно попыталась сказать это без язвительности. Руми, доедая третью порцию грибов, показала два пальца.

— Она имеет в виду, что у боуги два сердца, — нервно пояснил Шун-Ди. Судя по лёгкому отчаянию на лице, раньше его в это не посвящали. — И такой же полной должна быть твоя искренность.

Непроницаемая полуулыбка Маури беспокоила Уну всё сильнее. Так улыбается игрок, жульничающий в «лисьей норе» — или фокусник, знающий секрет чьих-то серёжек, которые пропали во время его представления.

— Какие у него предложения?

— Он предлагает… Ох, ну конечно! — горестно вырвалось у Шун-Ди; он, однако, быстро опомнился и собрался. — Предлагает сыграть в «верю — не верю». Боуги обожают игры, в том числе с вопросами и ответами.

Познания в играх Уна почерпнула только от тёти Алисии, Бри и немного — от дяди Горо. Другими словами, небогатый запас.