Чтение онлайн

— Он представился и назвал по именам своих соседей, — сказал Шун-Ди, когда боуги умолк, с лукавым прищуром глядя на него снизу вверх. Светло-зелёные, цвета весенней травы, глаза будто просвечивали миншийца насквозь. — Нас нашли Толстый Трамти, Гёрнель Поедатель Жуков, Вирнио Фокусник…

— Необязательно всех, — осторожно перебила Уна; ей стало не по себе от монотонного перечисления, а после второго из прозвищ испарились последние остатки храбрости. — Как зовут его самого?

— Маури. Маури… — Шун-Ди замялся: не мог подобрать перевод. — Не Спящий? В-Ночах-Без-Сна?

— Бессонник, — весело подсказал Лис. Он любил выдумывать слова, бессовестно извращая ти'аргский.

Шун-Ди с благодарностью улыбнулся.

— Да. Пожалуй. Маури зовёт нас к себе в дом — как гостей. Точнее, зовёт подругу дракона… — Шун-Ди выслушал концовку речи. — И меня, для перевода. Ему любопытно, зачем ты здесь, Уна. Он клянётся, что не причинит тебе вреда.

Уна сглотнула горькую слюну. С недавних пор она не доверяла существам, которые общаются загадками и сверкают глазами в темноте.

— Спроси у него, как быть с Инеем?

— Иней пока останется у Трамти. Если же мы хотим забрать его, то должны будем немедленно уйти с Паакьярне… В доме Трамти, как и вообще среди их народа, ни одно дитя Эсалтарре не пожалуется на дурное обращение и негостеприимство. Это действительно так, — добавил Шун-Ди уже от себя; но Уна видела, что он тоже не в восторге от этих условий.

Уна вздохнула, провожая глазами крепенького, как пончик, боуги в полосатых бриджах; Иней сидел у него на плече и любознательно обнюхивал бант на шляпе — сделанный, кажется, из крошечных шишек.

…Так же, как со всеми, кого уважаешь. Будь собой, вот и всё. Так Индрис подбодрила её перед тем, как они расстались; на её щеках танцевали ямочки. Правильно: следует уважать боуги, а не бояться их. Так же, как людей.

А людям наподобие этого Маури Уна ни за что не стала бы в открытую возражать. Это же не лорд Иггит. Она приняла бы их правила, а потом, постепенно, обрезала и подворачивала бы их так, как ей удобно.

Она кивнула Шун-Ди.

— Скажи ему, что я согласна. Но пусть безопасность пообещают и остальным, не только мне и Инею.

— Разумеется, — перевёл Шун-Ди короткий ответ.

— А нам что делать? — лорд Ривэн нахмурился, неохотно выпуская локоть Уны.

— Вас, милорд, и Лиса просят подождать здесь. Либо пройти в дом Гёрнеля, где вы также найдёте достойный приём… Простите, — пробормотал Шун-Ди, точно сам был в чём-нибудь виноват.

— Гёрнеля Поедателя Жуков? — рассеянно переспросил Лис. Он знал наречие боуги, но почему-то тоже предпочитал дожидаться слов Шун-Ди. — Нет уж, спасибо. Я лучше прогуляюсь по Паакьярне.

Маури Бессонник кивнул своим мыслям и бодро посеменил к той самой гигантской сосне. На ходу он продолжал говорить, так что Шун-Ди пришлось тараторить:

— Он предупреждает, что живёт с женой Руми и Льёни — питомцем, божьей коровкой. Льёни абсолютно безобидна. Ещё, возможно, к ним вскоре наведается его двоюродная тётка, старая Шэги. Иногда она странно себя ведёт; он просит тебя не пугаться, Уна. У них с Руми есть сын — Тимтам… Тимтан… Тимге… — Шун-Ди смешался и умолк. — Ох. Пожалуйста, извини. Я не смогу повторить.

— Неважно, — отмахнулась Уна.

Они добрели до сосны следом за Маури. Уна пообещала себе не оборачиваться, но лорд Ривэн крикнул ей вдогонку:

— Удачи, Уна! Пусть Льер сохранит тебя, а Шейиз придаст сил!

— Ни ваши боги, ни Прародитель не властны здесь, — тихо и грустно возразил Шун-Ди. Он уже стоял перед низкой круглой дверью в сосну; дверь отъехала в сторону, повинуясь щелчку пальцев Маури. Уна заметила, что между ними — как у русалок — натянуты перепонки. — Идём. Нас ждут.

Внутри пахло смолой и хвоей (а чего ещё, собственно, ожидать от сосны?…), но на внутренней стороне двери висел светящийся, окружённый незнакомыми Уне знаками — или рунами? — дубовый листок.

Под ногами лежал ковёр из хвои, травы и мелких веточек; по нему были разбросаны синие цветы. Божья коровка звучно протопала к дальней стене и безучастно замерла возле неё, как красно-чёрный комод.

Потолок был низким: Уне пришлось слегка наклониться, а Шун-Ди — согнуться в полупоклоне. Если не считать хвойного же покрывала на постели, Льёни, обёрнутых птичьим пухом подушек и зеленоватых огней, треплющих угольки в камине, комната могла бы сойти за человеческую. Хотя…

Хозяин сел в крошечное кресло-качалку и теперь смотрел на них, задумчиво подперев рукой впалую щёку. Уна решилась оглядеться — и поняла, какому сильному заблуждению поддалась. Зеркало дождём осколков билось в её мысли, крича о магии, магии повсюду, в каждой жилке этой сосны. Особой, древней и чистой магии, волшебства-игры, которое люди обречены не понять. Чтобы играть, им (нам, исправилась Уна) не хватает мудрости или отваги.

Может, Лис прав? Может, она даже сейчас себе лжёт?…

Щёку Уны задело что-то пушистое; она подняла голову и увидела жёлтые перья, сыпавшиеся с потолка, как медлительный снегопад. Они появлялись из пустоты над лампой — роем светлячков — кружились и плавно опускались на ковёр, а после таяли.

— Канарейка, — выдавила она, когда ещё несколько перьев упали ей на ладонь. Шун-Ди серьёзно кивнул:

— Много канареек. Боуги часто умеют говорить со зверями и птицами. Те могут отдать или посмертно завещать им свой мех, кости или перья — если захотят.

Посмертно завещать… Уна зябко скрестила руки на груди: звучало не слишком приятно. Но, возможно, в чём-то честнее, чем бойни, устраиваемые людьми.

Шун-Ди столько всего знает о западе. Странно, что ей — с её педантизмом одинокого подростка, захотевшего изучать философию, — до сих пор не пришло в голову брать у него уроки. Со злобным удовольствием она представила, как скривился бы Лис.

Из тёмного угла за берёзовым (и откуда тут берёзы?) чурбачком послышался вопрос. Голос был звонким и чистым, как у девочки лет десяти.

— Хозяйка спрашивает, не желаем ли мы земляничного варенья, — улыбнувшись, перевёл Шун-Ди. — Думаю, лучше согласиться.

Уна нервно заверила его, что согласна целиком и полностью. Из-за чурбачка выступила низенькая женщина-боуги — с рыжими кудряшками и внимательным, цепким взглядом раскосых глаз. В острых ушах, покрытых пушком, покачивались серьги-ящерицы; Уне показалось, что одна из них шевелит хвостом, и она понадеялась на игру света. Зелёное платье женщины едва прикрывало бледные коленки; она подошла к креслу Маури и вдруг, не смущаясь посторонних, поцеловала мужа в губы. Отведя взгляд, Уна заметила на чурбачке глиняную чашу, наполненную светло-красной, источающей сладость массой. Ложка, помешивая её, двигалась сама по себе. В часах-ходиках на шкафу — сплетённом из веточек, будто корзина, — возилась явно живая кукушка.