Чтение онлайн

Почему-то не к месту вспомнилось, что Двуликие из племени Лиса рассказывали о маленьком древнем городе, возведённом тауриллиан где-то за лесом Эсаллар, там, где река Мильдирмар расходится со своими северными сёстрами-притоками. О печальном и прекрасном городе, где дома когда-то стояли прямо на воде, отражаясь в ней, и каналы заменяли шумные улицы. Где бессмертные слагали свои песни, вырезали статуи, устраивали прогулки на лодках — и, быть может, признавались друг другу в любви.

Осталось ли хоть что-нибудь от этого города — или всё смыло время?…

Скалящийся волк явно не желал оставить Лиса в покое: зарычал и подобрался, собираясь прыгнуть на него. Шун-Ди не успел и подумать о том, что делать, — а от голубого пламени Уны уже отделилась тонкая, как плеть, линия. Она хлестнула волка по спине; тот попятился, жалко скуля. Внимание других Двуликих немедленно переместилось с Лиса на Уну.

Лисица с чёрной отметиной прижала уши к голове, но не агрессивно, а испуганно. Волки, напротив, пошли в наступление: кто-то показал зубы, кто-то перебежал за спину лорда Ривэна, чтобы отрезать им путь на север, кто-то зарычал — длинно, с перекатами, точно (а может, и действительно) в раздражённом монологе… Серые и чёрные тени метались вокруг, и Шун-Ди не мог уследить за ними. Двое волков с двух сторон обступили Лиса, который, судя по нервным движениям хвоста и головы, тоже начал паниковать. Повязка слетела с него, и на пушистой голове, недалеко от уха, теперь виднелась запёкшаяся кровь.

— Уна! — закричал лорд Ривэн, опять выставляя вперёд кинжал; Шун-Ди увидел прыжок и понял, что случилось непоправимое. Один из волков — огромный, как телёнок, почти по грудь Шун-Ди — прыгнул на Уну, как только «розга» втянулась обратно в её голубой огонь. Лорд Ривэн выбросил вперёд руку так, что ещё немного — и волк напоролся бы на лезвие; но тот ловко швырнул себя в сторону, перекатился и клацнул зубами у бедра Уны; она попятилась, сжимая зеркало.

Лис вздрогнул всем телом и тявкнул, но не сумел прорваться сквозь кольцо волков: один из них тяжело боднул его головой — прямо по ране, — второй бесцеремонно наступил на пушистую роскошь хвоста. Лис вскрикнул. У Шун-Ди потемнело в глазах: он мог представить, насколько болезненно любое воздействие на хвост — продолжение позвоночника… Болезненно и опасно. Странно, что Лис не потерял сознание от такой тяжести.

— Лис!..

Уже ни о чём не думая, он бросился туда — к дереву Гаар, у корней которого эти твари мучили Лиса, — но низкое гудение и дрожь воздуха остановили его. Шун-Ди обернулся.

Огромный волк лежал у ног Уны и тонко скулил, перебирая лапами по земле; его всего, от шеи до хвоста, скручивали судороги боли, из пасти выступила пена. Кулон вспыхнул алым ещё пронзительнее, чем прежде; Уна медленно подняла руку, и два языка голубого пламени устремились к захватившим Лиса волкам. Меньше чем за мгновение голубой цвет обратился в красный — и волки тут же забыли о Лисе: барахтались на земле, бились рёбрами о корни, задыхаясь от боли. Шун-Ди зажал руками уши, чтобы спастись от низкого, пробирающего внутренности гула магии; на ладони брызнула кровь.

Магия, но не такая, какой умела или училась пользоваться Уна. Древняя, тёмная магия. Порождение Хаоса.

Красно-голубое сияние залило Уну с ног до головы, волосы растрепались. Лорд Ривэн уже выпустил её, не выдержав гула и жара. Тонкая бледная рука, воздетая к кронам деревьев, была оружием, воплощением силы — и Уна уже не казалась просто усталой девушкой, обычным смертным существом. Чем-то безнадёжно чужим и могущественным. Это могущество не вдохновляло, как мощь и свобода драконов, а подавляло, прижимало к земле, заставляя корчиться от страха. Шун-Ди боялся смотреть ей в лицо.

Светящаяся граница прочертила землю, мох и мелкие ветки, и не задетые заклятием Двуликие сжались у этой линии, не в силах её переступить. Шун-Ди на четвереньках подполз к Лису и обнял его, запустив пальцы в золотую шерсть, зажимая вновь кровоточащую ранку. Они вместе ждали, когда кончится это безумие. Лис дрожал.

Вскоре свечение стало бледнеть и постепенно исчезло, вернувшись к зеркалу и кулону Уны. Какой-то невнятный шорох заполнил лес; Шун-Ди не сразу сообразил, в чём дело, но потом почувствовал, что Лис почему-то весь мокрый, да и его одежда липнет к телу. Капли били по ветвям и листьям, стекали по тёмной коре. Запах влажной земли приносил облегчение, как утро после ночи, испитой кошмарами.

Дождь.

Кулон Уны опять стал синим — синим, как и полагается сапфиру. Синим, как её глаза. Значит, всё это время копил силы, напитываясь царствующим в этой части леса Хаосом? Или она сама управляет им?…

Уна стояла, тяжело дыша, и обозревала сжавшихся от ужаса Двуликих, точно королева-завоевательница — подданных. Вода с её волос лилась на уже неподвижного волка-великана: тот или умер, или впал в беспамятство.

Лис высвободился из объятий Шун-Ди и стал зализывать новое ранение — кровавые царапины от волчьих когтей на боку. Лорд Ривэн сидел на земле, не реагируя на растущую вокруг лужу, и улыбался с восторгом сумасшедшего.

— Скажи им, Шун-Ди, — тихо попросила Уна. Шун-Ди слегка удивило, что голос её звучит, как всегда — без грома и рокота подземного пламени. — Скажи им, кто я. На их языке.

И Шун-Ди сказал.

— Перед вами дочь Альена Тоури, кровь от крови Повелителя Хаоса. Она приказывает выслушать нас. Любой, кто попытается причинить ей вред, умрёт.

«Этот мир пропитан ядом. Тёмные боги правят им», — сказал её отец. Он явно знал, о чём говорит. Иногда Уне казалось, что он сам и был одним из тех тёмных богов. И что, возможно, доля этой божественности передалась ей — по лишённым логики и света законам, страшным в своей непреложности.

Иногда — как сейчас.

Как только она вырвалась из боли, жара и вспышек чёрных молний в сознании — молний, несущих нездешнее, хмельное могущество, — её охватило счастье от того, что она жива (животное, инстинктивное счастье: я дышу, я слышу, как бьётся сердце — спасибо, спасибо, успокоить себя, это был просто морок, новый ночной кошмар), а затем — стыд. Стыд, точно чудовище с гигантской пастью, поглощал её, смачно пережёвывая кости, кожу и сухожилия, выплёвывая ненужную одежду. С ней будто сделали нечто ужасное, унизительное, лишающее достоинства — нечто не обсуждаемое ти'аргскими дамами и отныне известное всем.

И ведь действительно это случилось. Даже кое-что худшее. Уна впустила в себя темноту, и темнота объяла её. Шагнула навстречу Хаосу, и Хаос её признал.

Зеркало на поясе прекратило исходить трещинами от напористой Силы, а цепочка кулона — жечь шею. И не глядя на сапфир, Уна знала, что тот вновь посинел. Исполнил своё предназначение: защитил её и показал, кто тут главный.

Прикоснувшись к нему на корабле, после колдовства русалок, Уна поняла, что ей подарили древнюю, изящную магию — изящную, как старое, начинающее чернеть серебро или афоризмы кезоррианских философов. Она заглядывала в синеву, в переливы граней и чуяла теперь не только прошлое камня — то, как агхи добыли его у себя в горах и как вставили в оправу, — но и эту магию: волны морского прилива, лесной ручей, весенняя капель в Кинбралане… Власть над стихией, пусть не абсолютная и непредсказуемая — какая защита может быть надёжнее, какая связь с миром прочнее? Поэтому Уна ждала ливня, хлынувшего на Лес, и благодарила его за каждую каплю, за каждый круглый прозрачный «зонтик», который набухал, когда капли отскакивали от листьев и ветвей.

Она ждала ливня, но не того, что произошло перед ним. Не мрачного бреда, не извивающихся в боли живых существ — извивающихся у её ног. Вид бездыханного волка в клочьях пены и ещё двух его собратьев — чёрного и светло-серебристого, почти белого — поверг Уну в ужас. Она смотрела на себя, на свои руки и ноги, и не верила, что силы, овладевшие ей недавно, избрали вот это заурядное тело своим вместилищем. И тело, и зеркало, и подарок русалок, впитавший цвет Хаоса — ничего не избежало этих сил, их пряного тлетворного дыхания.