Чтение онлайн

Собеседник криво усмехнулся.

— Не стоит думать обо мне так плохо, Анна Николаевна. И, возможно, вы не понимаете, но мне ваш муж не мешает делать то, что должно мне делать на своем месте. И до сих пор он не мешал никому здесь. Он занимался своими делами, а мы — своими.

От столь нелестной характеристики у Анны загорело лицо. Да, сама себе она говорила, что Димитриуш слишком занят бумажной работой, и это неправильно, но услышать подобное от Медведева было неприятно.

— Вы не высокого мнения о своем командире, — сквозь зубы сказала она.

— Думаю, вы не правы, — спокойно ответил Медведев. — В обычном гарнизоне ваш муж будет вполне на своем месте.

— Значит, вы должны быть рады, — зло усмехнулась Анна. — Я написала представление в Департамент о переводе детского дома из Оплота.

Не написала, конечно. Собиралась написать, но Медведеву этого знать не обязательно.

Замешательство на его лице было неподдельным.

— Зачем?

Анна испытала миг мелочного торжества.

— Затем! Я, как директор, вижу, что это место полностью не подходит детям. Да и дети не нужны «Оплоту», — отрезала она.

— Нет. Дети нужны, многие из первых выпусков уже остались здесь. Оплот — их дом, — возразил Медведев живо. — И мы все и всегда старались, чтобы для детей были созданы все условия.

— Сегодня во время разговора с поваром я в этом убедилась, — усмехнулась она в ответ.

Он же вздохнул и попросил:

— Расскажите мне в чем дело. Павел — человек молодой, недавно ставший на это место, ему может в чем-то не хватать опыта.

— А эконом человек старый, давно стоит на своем месте, у него уже переизбыток опыта, — в тон передразнила она.

— Я решу вопрос, — уверенно сказал Медведев. — Вам не придется больше сталкиваться с непониманием.

— Точно? Сможете решить? А может быть, я заказала серебряную посуду к Солнцевороту? — насмешливо ответила Анна, чувствуя непонятную злость.

Медведев снова подался вперед, с какой-то дымкой в глазах вглядываясь в ее лицо, скользя взглядом по высокому лбу в обрамлении темных волос, румянцу на щеках, губам… Он резко отпрянул назад.

Анна возмущенно и вопросительно вздернула бровь.

— Нет, не заказывали, — ответил он с хрипотцой в голосе. — Вы же разумная женщина. Вас что-то не устраивает в детском питании. Рассказывайте.

Димитриуш стремительно прошел через внутренние дворы и, выйдя к Детскому корпусу, вскинул глаза на окна кабинета жены. Свет горит. Это хорошо.

Значит, он может подняться в семейные покой и подремать в комфорте.

За эти дни казарма обрыдла ему в конец: он снова вспомнил как до тянущей боли в печёнках ненавидит все казённое. Однако, жену все еще не был готов видеть — слишком многое вплелось в его отношение к ней за последние дни.

Да и… Сколько еще просуществуют их отношения?

Анна ничего не рассказывала о своем прошлом, кроме того, что он и так знал из скупых строчек ее документов. Ух, как обрадовался он, что она приютская! Это полностью уравнивало их, уравновешивало его шансы, давало им одинаковый старт. Ни у него, ни у нее никто за спиной не стоит.

Они создали новую семью, и сами стали корнями будущего родового древа.

Да, но это у него не было ничего за спиной, кроме провонявшей казармы в столице, а у нее, оказывается, была семья.

Семья! Она уже давала брачные клятвы!

А он — он ее жалел. Он не одного вопроса ей не задал, потому что знал: девчонки на улицах — он сам свидетель многого — легкая добыча.

И он молчал! Не спрашивал ни о чем! Берег. Не бередил.

А все было иначе. Она любила, выходила замуж, спала и просыпалась с кем-то в одной кровати. Димитриуш схватился за стену — так потемнело у него в глазах.

Хорошо спала — двоих родила. И не сочла нужным ему об этом сказать.

А эти двое — кто бы там ни был — дети одного отца?

Да, он не девственником на ней женился. Он ходил к девочкам. Все ходили. Это было честное «купи-продай». Не одну шлюху он не пустил к себе в душу.

Смешно. Чем они его шантажируют?

Это война. Император осадил столицу и взял ее.

Димитриуш не убивал ее мужей, детей, кто там у нее еще был?

Война — это всегда стечение обстоятельств, везение или не везение. И на Чижиковке было достаточно выживших.

Да, банальное стечение обстоятельств.

Такое же, из-за которого маленький Дмитронько много лет назад оказался на улице. Он ничего не помнил о своем раннем детстве, кроме того, чем это детство, собственно, и закончилось.

И сейчас в глазах стоит земляной пол, серо-желтая солома, босые ноги отца — у него мощные ступни, толстые голени.

Сын хорошо помнит его ноги.

Дмитронько сидит под лавкой и смотрит за ногами. Отец мечется по хате, туда-сюда, туда-сюда, и вдруг останавливается прямо там, где прячется мальчишка. Он выдергивает его из-под лавки резко, грубо, встряхивает, поднимая до уровня своих глаз, смотрит и яростно кричит:

— Вторушинский!!!

Когда многим позже Димитриуша спросили в приемнике знает ли он свою фамилию, он так и ответил: «Вторушинский». Комиссия смеялась.

Отец роняет его на пол. Нет, скорее, швыряет как негодную вещь, и Дмитронько, торопясь, уползает обратно, под безопасную лавку.

И когда в проеме раскрытой двери появляется мать, отец все так же мечется по хате. Дмитронько видит край черного фартука с яркой вышивкой и успевает обрадоваться — мамо! — как вдруг отец через всю хату прыгает туда, кидается на нее. Ребенку страшно. Он видит, как родители яростно месят солому ногами и зажмуривается, затыкая уши. Отец кричит что-то непонятное, орет так страшно, как Казьев бык, и Дмитронько в отчаянии начинает хватать солому с пола, чтобы заткнуть уши.

— Не виноватая! — звонко вскрикивает мать и тут же падает. Становится тихо, только мухи гудят. Теперь Дмитронько почти полностью видит ее, она лежит на пороге, завернув головой. Отец стоит над ней.

— Гнеша, — шепотом зовет он, как будто не орал только что, раскалывая воздух. — Гнеша!

Мать не хочет отвечать.

Отец садится на пятки рядом с ней. Они сидят так долго и тихо, что Дмитронько успокаивается, и начинает скручивать из соломы игрушку себе. Увлекшись, он вылазит из-под лавки и тут же забивается обратно: отец начинает низко, страшно, утробно выть, раскачиваясь из стороны в сторону, а заходящее солнце, ложась косыми лучами на пол хаты, через низкие оконца раскращивает его рубаху в красный цвет.