Чтение онлайн

Вот тонкий голосок Варвары. С тех пор, как с братом случилась беда, она непрестанно умоляла о помощи, не умолкая ни днем, ни ночью. Сквозь него вдруг пробился отрывистый, неумелый, но горячий шепот Андрея. Полыхнул, обжег болью и нестерпимой тоской — и стал гаснуть, гаснуть… Азариил сосредоточился на нем подольше и увидел своего подопечного среди людской толпы, с опущенной головой, понурыми плечами и безумным взглядом, устремленным в алтарь сквозь царские врата.

Человек был вовсе не безнадежен. За его душу стоило бороться…

Немного успокоенный, Азариил огляделся.

Где же Аския? Где тот, на чей зов он явился?

Не переставая озираться, он двинулся по анфиладе. Пределы пустовали. Только косые лучи солнца били сквозь высокие окна, да раскачивались над карнизами длинные плети плюща.

Азариил замедлил шаг и насторожился, когда легкий шелест из глубины левого нефа коснулся слуха. Без лишних колебаний он устремился в проем между колоннами. В солнечном луче блеснуло золото настенных росписей и узоров, с головокружительной высоты сводов безмолвно взирали шестикрылые херувимы.

Аския не стал бы прятаться. И в этом Азариил не ошибся. Из плотного сумрака на него глянул хрупкий и прозрачный, весь какой-то истончившийся, хрупкий и ломкий, как тростинка, юноша. К его лицу, казалось, намертво прикипело выражение непостижимой скорби, отчего оно приобрело поистине иконописную одухотворенность.

— Нуриил?

Юноша этот был единственным, кто даже в человеческом облике предпочел сохранить ангельские черты. Аския ценил его за молчаливую покорность и беспрекословную исполнительность.

— Мир тебе, — Нуриил легко поднялся с колен и учтиво поклонился. Сквозь его сложенные крылья просвечивала стена и нижний край иконы.

— Ты звал, брат? — Азариил предчувствовал ответ. И все-таки уточнил: — Это твой призыв я слышал?

— Нет, я никого не тревожил, — ангел покачал головой. — Молился я в тишине, призывая в помощь Отца нашего. Моя подопечная, ведьма, доставляет столько хлопот… Если бы ты знал, брат, как тяжко мне приходится на земле! — воскликнул он с мукой в голосе, но все же совладал с собой, глубоко вздохнул. И участливо спросил: — Кто мог звать тебя? И для чего? Господства не получали новых приказов, иначе собрали бы нас всех.

Азариил нахмурился.

— Чем дольше пребываешь в человеческой обители хаоса и страданий, тем горше становится, — добавил Нуриил с тоской. — Мне, например, однажды померещился целый легион ада. Вообрази: я один одинешенек против полчищ врага!

— Тебе достался Леонард? — уточнил Азариил, скорее, из вежливости, чем из любопытства. Кто кому достался, он помнил и без уточнений.

— Увы! — с готовностью подхватил брат. — Ты только представь себе эту неописуемую мерзость! Нет более отвратительной фигуры, чем хозяин шабашей: полчеловека верхом на половине козла хромом! Громадного роста, с шерстью; ноги с копытами. Три рога: два меньших сзади и один большой спереди. Вокруг рогов — серебряная корона, а вместо зада — еще одно лицо, к которому прикладываются поклоняющиеся ему ведьмы. И смердит, смердит… О-о-о, — Нуриил спрятал лицо в ладонях, горестно качая головой.

Какой нежный, подумал Азариил в недоумении. Его, безусловно, тоже оскорбляли бесовские личины, созданные в поругание творений Отца Небесного, в насмешку над всем чистым и прекрасным. Но убиваться по этому поводу казалось пустой тратой времени.

— Прости, брат, — пробормотал Нуриил, расправив плечи. — Секундная слабость.

— Сомневаюсь, чтобы мне померещился зов, — Азариил вернул разговор в прежнее русло.

— Тогда стоит подождать. Или, если согласишься, я охотно помогу тебе в поисках…

Сзади раздались шаги. В долю секунды Азариил очутился в центральном проходе — и едва не сбил с ног Менаделя, задумчиво бредущего по залу.

— Мир тебе! — испуганно отшатнулся тот.

— Ты звал? — церемониям найдется место позже.

— Зачем?..

— Его человек пойман, — с грустью напомнил Нуриил, застыв между колоннами. — Женщина-блудница, разве не помнишь?

Азариил помнил. И топтался на месте, мучимый дурным предчувствием.

— Что-то случилось? — Менадель заправил за ухо темную прядь волос. Несмотря на свою неудавшуюся миссию и, в общем-то, завершенные на земле дела, он по-прежнему пребывал в плотном теле и явно не торопился обратно в гарнизон. То ли прогулки в окрестных садах храма доставляли ему особенное удовольствие, то ли не давала покоя любознательность, то ли от человеческих ощущений, испытанных впервые в жизни, захватывало дух.

— Пока ничего, — Азариил отвернулся, прислушиваясь. Наполненная голосами тишина услужливо полилась в уши неисчислимым множеством людских молитв.

Только Андрея среди них больше не было. Не было его и в далеком храме, где тихонько подпевала клиросу Варвара. Не было и в окрестностях той деревни.

— Это ловушка! — выдохнул Азариил, запоздало прозрев.

И метнулся к выходу.

Андрею в жизни бывало по-разному. Бывало грустно или весело, больно или приятно, хорошо и не очень, терпимо, невыносимо, пусто и просто никак. Случалось и похмелье с кошмарной мигренью, и аппендицит с плохим наркозом, и отравление, и кишечный грипп с галлюцинациями — еще в детстве. Но так, как в эти последние часы, пожалуй, не бывало ни разу.

Сознание то ускользало, то возвращалось. Он помнил мощный, властный захват, за которым простирался тошнотворный обморок длиною в вечность. Его мучили видениями: миллионы раздробленных мыслей, мириады одинаковых фрагментов, бесконечно наслаивавшихся на воспаленный разум. В редкие минуты просветления перед глазами прояснялось, и тогда в уши ударял рев ветра, а внизу, в разрывах туч, вдруг начинали мелькать цепочки городских огней и извилистые ленты рек. От ужаса волосы вставали дыбом — и бред вновь поглощал сознание. Тогда начинало казаться, будто везут его из палаты в операционную по черному-черному туннелю, расположенному где-то в фашистском концлагере. Под колесики допотопной тележки с хрустом попадали кости, и та подскакивала. Его подбрасывало, и тошнота волнами ударялась в горло.

Когда сознание в очередной раз прояснилось, Андрей сообразил, что бредет по темной улице, спотыкаясь. Попытался остановиться — не получилось. Он не владел собственным телом: мускулы сокращались помимо воли, колени подламывались, и неведомая сила тащила, волокла, грубо пинала и толкала в спину.

Снега как не бывало, однако холодный, сухой ветер проникал под распахнутую куртку, соскребая мясо с костей. Ухоженная асфальтированная дорога, зажатая в тиски тротуаров с высокими бордюрами, пустовала: не было прохожих, не было машин. Дома вырастали со всех сторон — невысокие, этажа в четыре — и воплощали собой непривычное и впечатляющее смешение архитектурных стилей. Преобладали романский с его тяжеловесностью и готика — большей частью в декоративных элементах. Ни деревьев, ни кустарников, ни выбоин, ни асфальтовых заплаток, ни мусорных баков в подворотнях, ни, собственно, самих подворотен… Минут через пять Андрей окончательно уверился в том, что к России местность не имела отношения.

Значит, безумный полет в ночных тучах не пригрезился?..

Спросить бы, да язык не слушался. От головокружения мутило, руки плетьми висели вдоль тела.

Кто-то следовал за ним. Андрей слышал мягкую поступь и шелест ткани. И, признаться, не горел желанием оборачиваться, ибо ничего доброго конвоир не сулил.

Вскоре, по мере приближение к окраине города, местность изменилась. Должно быть, он вновь провалился в небытие, потому что неожиданно перед глазами выросла суровая громада часовни. Среди трех сливающихся друг с другом построек доминировала центральная. Ее купол венчала башенка с окнами. В четырех углах возвышались статуи — отсюда, снизу, сгорбленные фигуры напоминали уродливых горгулий. Фасад украшали резные пилястры, а окна — богатая отделка. По бокам часовню зажимали здания пониже. Слева — довольно скромный пресвитерий, справа — квадратное сооружение с вогнутыми стенами и круглым окном во фронтоне крыши. Однако успев приглядеться внимательнее, Андрей обратил внимание на ветхость и запустение, царившие вокруг: прямо у стен росли кривые деревца, каменный фундамент облепил мох, под ногами хрустели обломки кирпичей.