Чтение онлайн

— Ты так непринужденно подрываешь мой авторитет перед жертвой, — хмыкнул Асмодей, — словно я палец о палец не ударил. Или того хуже: будто ты сам упаковал душу. А между тем, моя работа безупречна. И там, и здесь.

Белфегор обернулась и уставилась на Андрея злыми, голодными глазами.

— Теперь… тебя понизят… в звании… — прошептал он пересохшими губами, — а то и вообще… разжалуют… и сошлют на… историческую родину… котлы полировать…

— Шутник, — буркнула демоница, остывая. Сощурилась на Асмодея. — Ты хорошо заметал следы? Крылатому ведь будет нелегко отыскать нас?

— Его вызвали по неотложному делу, — произнес Асмодей, сладко жмурясь на огоньки свечей, будто знал куда больше, чем некоторые. — Я управлюсь прежде, чем он спохватится.

— Вы отвлекли его… выманили… — догадался Андрей. Язык во рту будто распух и не ворочался.

— Побойся… Этого, — Асмодей вскинул руку, небрежно указывая вверх, — не к ночи будь помянут. Как бы мне удалось провернуть подобный фокус? Прикинуться ангелочком?

И все-таки догадка попала в цель — Андрей мог поклясться!

— Однако мы заболтались, — в руках у демона очутился толстый фолиант. Тускло мигнул драгоценный камень на тисненной красной коже. — Приступим.

Асмодей раскрыл книгу, приосанился: сосредоточенный, отчужденный и одновременно насмешливый.

— Чтобы не сбиться, зачитаю, — отвесил извиняющийся поклон и откашлялся.

Андрей оцепенело следил за ним, превозмогая тошнотворную смесь унижения, страха, безысходности и омерзения. Горло стиснул болезненный спазм надрывного крика, но с губ не слетело ни звука.

Первые же слова упали в пространство, как тяжелые булыжники падают в воду, с плеском и волнами. Дрогнули и заметались огоньки свечей, всколыхнулись тени за строительными лесами. По полу, подняв пыль, пополз сквозняк.

Андрей ощутил, как тяжелеет голова, как опускаются веки. Он заморгал быстро, упрямо, не желая сдаваться смертельному холоду, прокравшемуся в оскверненную часовню. И забился в путах, силясь ослабить веревки, сползти ниже или уронить столб, на котором висел. Он бы выиграл время, отсрочил неизбежное — хоть немного!

Балка стояла непоколебимо.

Тени на стенах вдруг исказились, превращаясь в чудовищ: они выгибались, разевали пасти и менялись, перетекая одно в другое. И отделялись от стен, и наползали на ошеломленного Андрея, и разъедали глаза.

По щекам потекли слезы.

По коже — кровь.

Огненная боль разорвала живот, и по ногам, по лодыжкам зазмеились тонкие ручейки. Кровь капала и лилась, и у подножия столба по грязному полу расползалась багровая лужа, в которой отражались свечи.

Голос Асмодея наполнился силой, развернулся, загудел, загрохотал под куполом, срывая покровы с обезумевшей от ужаса души, примотанной к столбу. Окровавленный и изломанный, Андрей чувствовал, как с него, живого, снимают кожу. И орал, и бился затылком о балку — и не мог освободиться. И когда демон кончил — на высоком завое, — он обвис на веревках дрожащим куском плоти, пульсирующим болью.

Медленно отложив книгу, Асмодей приблизился к нему. Сквозь пелену слез Андрей разглядел босые ступни, вязнущие в разлитой по полу крови, и шесть полыхающих черным огнем крыльев. Истинный облик бывшего серафима повергал в ужас. На мгновение Андрей даже позабыл о боли, наблюдая за тем, как крылья исторгают в воздух чад, пепел и обугленные перья. Тело Асмодея выглядело лишенной покровов тенью, а глаза на черном лице горели ослепительной синевой. Глаза бывшего ангела…

— А что, мальчик, — Асмодей оказался достаточно высок, чтобы заглянуть Андрею прямо в лицо. — Хочешь, напоследок поиграем? Научил тебя Азариил какой-нибудь молитве? Прочти. А в преисподней всем с гордостью поведаешь, что сделал «все возможное». Итак?

— Да… воскреснет… Бог… — выдавил Андрей, чувствуя, как катятся по щекам слезы.

Демон в ярости отшатнулся. И, не дождавшись продолжения, снисходительно похвалил:

— Недурно.

Удивить бы его.

— И расточатся… расточатся…

Но память отказала.

— Начали за здравие, а кончили за упокой, — с притворным сожалением вздохнул Асмодей, цокнув языком. — Крылатый старался, старался, да ты, похоже, прогуливал уроки. И правильно: зачем закоренелым безбожникам подобные глупости? Лишний сор в голове, а толку — ноль: таким, как ты, хоть тонну зазубри, не поможет.

— Быстрее, — поторопила откуда-то снизу Белфегор. — Держи.

Перед глазами возникла маленькая глиняная амфора. Похожую Андрей видел недавно во сне. Она медленно раскачивалась из стороны в сторону, гипнотизируя, погружая в дрему…

Возможно, кто-нибудь из Осколков сейчас наблюдал за его муками в ночном кошмаре?

А что случится с Варей, когда его не станет? Позволят ли ей вернуться в деревню и зажить прежней жизнью?

Не спать! Не спать…

А вдруг все вокруг — просто наваждение? И не он на самом деле корчится в громоздком и тесном теле на балке, а кто-нибудь другой?

Зажмуриться. Крепче. Попытаться проснуться.

«…повторяй за мной, — донесся вдруг откуда-то из глубин памяти знакомый, родной голос: — Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…»

«Мам, это тарабарщина, я не понимаю», — недовольно скривились губы.

«Тогда давай на русском, хорошо? Только обязательно, Андрюшенька, обязательно!»

Видение поплыло и выплюнуло его, беспомощного, в темноту реальности, где перед лицом по-прежнему болтался на цепочке пустой сосуд. Пока ещё пустой.

Андрей напрягся, хватаясь за воспоминание.

«…Ибо ангелам своим заповедает о тебе охранять тебя… — летел из прошлого мамин голос, — на всех путях твоих…»

— Ангелам! — вырвался из груди хриплый отчаянный крик. — Зар, помоги!

— Молчать! — удар обрушился на лицо, и голова мотнулась, а шея едва не переломилась.

— Быстрее! — шипела Белфегор.

И тени вокруг сгущались, и нещадно коптили свечи, и горький дым от шести обезображенных крыльев разъедал горло. Андрей давился словами и звуками:

— На руках… понесут тебя…

Еще удар. И еще.

Он уже не чувствовал боли, словно постепенно утрачивал отношение к собственному телу и дергался в нем, кувыркался и скользил, скребя пальцами, цепляясь за собственные руки изнутри и не находя ни выступа, ни трещинки. С неумолимой силой его потащило вверх. Сопротивляться не осталось сил, и только слова, горящие на губах на грани помешательства, как будто уплотняли телесную оболочку и удерживали.