Чтение онлайн

А насчет Григоровича - на самом деле он не был первым русским рокером.

– А кто был?

– Мусоргский.

– Ты любишь классику?

– Да. Очень.

– Литературу тоже классическую?

– Исключительно.

– Твой любимый литературный персонаж?

– Еврейская девушка Любочка Каксон.

– Кто?!

– Ну, помнишь, Яша, песня есть такая классическая. "А Любовь Каксон стороной прошла".

– Хм... Ясно. Скажи, если тебе так нравится еврейская девушка, хи-хи, Любочка, то что тебя так привлекает в славянской теме? В твоих новых песнях явстенно прослеживается...

– А фиг его знает. Ничего меня особо не привлекает. Я пою то, что чувствую. И как чувствую. Портвейна дай, а? В горле пересохло.

– Последний вопрос. Как ты назовешь своего будущего сына. Или дочь? Вообще, какие у тебя любимые имена?..

– Гитлеркапут.

– Как-как?

– Гитлеркапут. Если у меня родится сын, я назову его Гитлеркапут. А что - очень патриотично. В духе времени и истории нашей страны. Гитлеркапут Васильевич Леков. А?

***

Где-то в глубинах космоса, в абсолютной тишине, среди светящихся шлейфов ионизированного газа беззвучно умирала звезда.

Вакуум был в этой области исключительно богат, породив обширные водородные облака, что протянулись на десятки световых лет.

Сквозь облака пробегали гравитационные волны тревожа атомы водорода и подталкивая их друг к другу, создавая сингулярности. То тут, то там плотность водорода становилась больше. Другая случайная волна вскоре разрушала сингулярность, отгоняла атомы один от другого. Или не разрушала...

Волна кайфа все нарастала, обволакивая и унося куда-то...

... Когда плотность и масса сингулярности достигали некоторого предела, сингулярность, собственно, переставала был сингулярностью. Точнее, не переставала быть, а теряла право так называться. По достижению критического предела сингулярность становилось протозималью, гравитационное притяжение которой стягивало к себе вещество из прилегающих районов облака. Постепенно формировалась протозвезда...

Тишина. Лишь ритмический шорох дыхания.

Хорошее слово: ПРОТОЗВЕЗДА. PROTOSTAR. Многозначительное. Протозвезда экрана. Голливудская протозвезда. Рок-протозвезда. Мы все - прото-. Потому что звездами будут те, кто придут после нас.

... Давление внутри протозвезды нарастало. Растет и температура. Молекулярная фаза. Металлическая фаза. Температура растет. И вот наконец реакция термоядерного синтеза. Родилась звезда...

Чей-то голос, искаженный, будто воспроизводимый на малой скорости. И оглушительно громкий, бьющий по ушам...

Леков приоткрыл глаза. Он сидел. Под спиной было что-то жесткое.

– Ты кто?

– А ты где?
– вопросом на вопрос.

– Маркиза?

– Нет, блин, папа римский. Козел ты, Васька.

– А ты чего тут делаешь?

– Ничего себе!
– возмутилась Маркиза.
– Он еше спрашивает!

Леков пошевелился. Под пальцами тихо зазвенела струна. Он сидел на полу, застланном газетами, привалившись к заляпанной известью стремянке. На коленях у Лекова лежала гитара.

– Хорош, - хмыкнула Маркиза. Она устроилась на диване и оттуда наблюдала за Лековым.

– И давно я тут?
– спросил Леков.

– Порядком. Звонок в дверь - ты. Двух слов связать не можешь. Стоишь, как столб, лыбишься тупо. Потом зашел, гитару взял и на пол сел. Я тебе говорю, куда, мудило, грязно там. Побелка, не видишь что ли. А тебе все по барабану. Сидишь, наигрываешь что-то. Потом перестанешь, а потом снова наигрываешь. Чем это ты так?

– А фиг знает, - беззаботно отозвался Леков.
– Колеса какие-то. Уносит с них классно.

– Уносит его, козла. Стадникова знает, куда ты поперся?

– Не-а. Я и сам не знал.
– Леков усмехнулся.
– Ладно, хорош трендеть. Жить надо на полную катушку.

– На хуюшку. Знаешь, что я тебе, Васька, скажу. Ты попросту жизни боишься. Отсюда все твои половецкие пляски. Выкрутасы идиотские.

– Скажешь тоже.
– Леков помотал головой. Подташнивало. Перед глазами все плыло.

– А хрена лысого тут говорить. Это же видно.

– А ты сама-то не боишься?
– Леков с усилием отлепился от стремянки и встал. Качнулся.

– Тоже боюсь. Жизнь - страшная штука. Но я себя в руках держу. А ты нет. И в этом разница между нами.
– Маркиза сурово обхватила руками колени.

– А чего ты тогда, после "сейшена" так быстро свалила? Погудели бы вместе.

– С тобой после "сейшака" только и гудеть было. Тебя же с квартиры той до автобусной остановки волоком тащить пришлось.
– Маркиза хмыкнула. Правда, мне это в тему вышло. Я тебя на этого здорового погрузила, как его, Ихтиандра, а сама скипнула.

– А чего скипнула-то?

– Да он клеится ко мне начал с недетской силой. А мне не в кайф вдруг все стало. Кстати, ты за эти свои гастроли с Лукашиной бабок-то огреб?

– Огреб.

– Стало быть, насос ты теперь?

– Я отсос, а не насос. Я должен до сих пор.

– Ну, у тебя и долги... А кому должен?

– А, в том числе, и Ихтиандру этому.

– То-то он очень недоволен был, что ему тебя тащить пришлось. Ты его еще и облевал под завязку.

– Я бы их всех облевал. Весь этот шоу-бизнес.

– Слышь, Васька, а что ты там про звезды бормотал? Ну уж очень заумное втюхивал. Сидишь тут, бормочешь. То ли со мной разговариваешь, то ли сам с собой. Ну я тоже поддакиваю. Знаешь, если с пьяными разговаривать, они быстрее в себя приходят. Точно тебе говорю. Я по себе это знаю.

Леков пожал плечами.

– А пес его знает. Я помню что ли. Снилось что-то.

– Ты про бытийную массу все бубнил. А что это такое?

Леков провел пальцами по струнам гитары. Поморщился отчего-то.

– У людей масса есть.

– Открыл Америку, - хмыкнула Маркиза.

– Да нет, не та, которая помидоры давит, если на них жопой сесть. Другая. Вот ты можешь изменить судьбу другого человека?

– Как два пальца, - заржала Маркиза.
– Да я, знаешь...

– Нет, ты не врубилась. Вот ты прешь по жизни своим путем, своей траекторией, а траектории других людей, если они поблизости от тебя оказываются, меняются. Или твоя меняется.

– И это все?
– разочарованно протянула Маркиза.
– А я-то думала... Нет, Васька, мудак ты. Тренькал бы на своей гитаре, а в философию не лез.