Чтение онлайн

Басов, как и Блонский, полагает, что фиксация наблюдений должна быть максимально деперсонализированной, «объективной»: «…наибольшим приближением к идеалу (хотя все же очень грубым приближением) является такая запись, которая стремится зафиксировать, то есть так или иначе отметить соответственным словесным выражением каждый элемент наблюдаемого процесса, избегая обобщающих описательных формул и, тем более, личных привнесений наблюдателей в виде суждений по поводу или каких бы то ни было оценок» 137 . И для того чтобы сделать метод максимально объективным, Басов предполагает учитывать индивидуальные особенности наблюдателя. Он говорит о необходимости иметь особую характеристику на каждого привлекаемого к исследованию наблюдателя, «что-то вроде формулы его личного уравнения, руководствуясь которой можно будет вносить соответствующие поправки в его наблюдения» 138 .

Басов настаивает на том, что метод наблюдения – искусство, в котором можно и нужно совершенствоваться всю жизнь. Он вводит в свои работы понятие «культуры наблюдения» педагога и замечает, что человек, обладающий высокой культурой наблюдения, способен замечать и рефлексировать изменения в настроении, поведении и реакциях ребенка, даже ничего не записывая, а пользуясь так называемыми «умственными записями». Однако педагог – это не просто наблюдатель. Его отличие от наблюдателя-исследователя состоит в том, что он находится по отношению к ребенку в активной позиции, или позиции «истинного наблюдателя, жадно ловящего каждый штрих поведения, тут же его осмысливающего, тут же претворяющего свое наблюдение в педагогическое действие» 139 .

Изучение «живого» ребенка для Басова и его учеников – это изучение ребенка в той естественной среде, в которой он живет, а значит, в коллективе 140 ; таким образом, изучая поведение индивидуума, педагоги и психологи изучают и поведение коллектива. Однако Басов противопоставляет наблюдение за индивидуумом в коллективе наблюдению за коллективом в целом и считает первое гораздо более действенным. По его мнению, наблюдение за коллективом «скользит по верхушкам, по одним ярким местам, не проникая вглубь, не прослеживая явлений от начала и до конца», а значит, «факты яркие по своему внутреннему смыслу, но бедные по внешнему выражению, останутся за границами взора наблюдателя» 141 .

К концу 1920-х – началу 1930-х годов эта система идей была вытеснена новым, гораздо более жестким и доктринерским подходом, который прокламировали сторонники другого направления в психологии и педологии А.Б. Залкинд и А.А. Залужный. Здесь центр внимания переносится на среду, в которой живет и воспитывается ребенок (а не на наследственность и имманентные качества), на коллектив, а не на индивидуальные особенности ребенка. Журнал «Педология» под руководством Залкинда приступает в эти годы к последовательной критике и разгрому «извращений», допущенных П.П. Блонским и другими педологами 1920-х, в том числе и М.Я. Басовым и его учениками. Этапной стала опубликованная в 3-м номере за 1931 год статья М.П. Феофанова «Методологические основы школы Басова», в которой работы Басова были признаны противоречащими духу и букве марксизма, эклектичными и наносящими вред образованию будущих педагогов. Басов уволился из ЛГПИ, пошел работать на завод рабочим и вскоре, получив производственную травму, погиб от заражения крови.

Инициатива масштабной критики молодой науки оказалась для Залкинда в карьерном смысле бесполезной – его вскоре отставили с поста главного редактора журнала, однако обновленная – дезинфицированная и унифицированная – педология еще несколько лет продолжала свое триумфальное шествие. Именно с начала 1930-х годов начинается широкое внедрение педологии в школу: этой кампанией руководили Н.К. Крупская и покаявшийся в своих «извращениях» П.П. Блонский. На основании педологического обследования, далеко не всегда проводившегося компетентными специалистами, детей сегрегировали по классам и школам в соответствии с их фактическим и психическим возрастом.

Эта практика вызывала критику учителей и родителей, однако бесперебойно продолжалась до июня 1936 года. В этот момент, совершенно неожиданно для активных участников процесса, Центральный комитет партии выпустил печально известное Постановление «О педологических извращениях в системе Наркомпросов». По замечанию А. Эткинда, «последовавшая сразу за ним серия приказов Наркомпроса ликвидировала все педологические учреждения и службы, изъяла из библиотек книги и учебники, создала в пединститутах единые кафедры педагогики, открыла курсы переподготовки бывших педологов, расформировала спецшколы всех типов» 142 . По подсчетам других исследователей, в течение шести месяцев после выхода постановления педология стала предметом обличения более чем в ста статьях и брошюрах 143 . Печальная участь ожидала и борца за чистоту педологии Арона Залкинда: он умер от инфаркта, выйдя с собрания, на котором было зачитано Постановление ЦК «О педологических извращениях…».

К июню 1936 года школа Басова и методика объективного наблюдения были давно вытеснены из публичного поля и, казалось бы, прочно забыты. Однако во второй половине 1940-х, благодаря тому, что на ведущих руководящих постах в образовании и психологической науке остались люди, которые хорошо помнили основные положения методики Басова (А.Г. Калашников, К.Н. Корнилов), оказалось возможным «контрабандой», в предельно упрощенном виде провести ее в качестве наилучшего средства борьбы с неуспеваемостью и второгодничеством.

Как бы тогдашние идеологи переизобретения «индивидуального подхода» ни стремились скрыть происхождение насаждавшегося ими метода, сами они прекрасно отдавали себе отчет, кому они обязаны лекарством от затянувшегося социального недуга. В архиве 1-го отдела Министерства просвещения сохранилось письмо о состоянии школьной психологии в СССР, которое было подготовлено для Женевского интернационального бюро воспитания в ноябре – декабре 1947 года, то есть буквально месяц спустя после совещания по второгодничеству. Текст, который предназначался к отправлению в Женеву, выглядит как квалифицированный пересказ работ Басова и его учеников:

Далее автор письма подвергает критике метод тестирования и разделения учеников по классам в зависимости от их интеллектуального уровня и способностей и снова возвращается к идее педагогического, а не психологического изучения: «Изучение учащихся, с нашей точки зрения, должно быть не констатацией достигнутого ими уровня развития и не основой для перевода детей из классов с более высоко развитыми детьми в классы менее развитых детей, а должно носить действенный характер. Оно должно помочь учителю, учитывая индивидуальные особенности ученика, добиться наилучшего развития в нем всех сторон его личности в обычных условиях работы школы» 144 .

Письмо в Женевское бюро построено таким образом, что метод наблюдения и индивидуальный подход оказались поданы в нем как истинно педагогические, тогда как система тестирования и психологического консультирования, практиковавшаяся до 1936 года, – как неэффективная и не оправдавшая себя на практике. Идея полного изгнания психологов из средней школы вряд ли пришлась бы по душе Басову: когда он говорил о естественных условиях наблюдения, он отнюдь не имел в виду, что такое наблюдение может быть доверено только работающему с детьми педагогу. Тем не менее его идеи оказалось легко приспособить к новой, «постпедологической» реальности.