Чтение онлайн

Материалы, собранные и обработанные Юлиане Фюрст, показывают, что еще зимой 1942 года приемные родители сирот, переживших оккупацию, отмечали у своих детей симптомы немотивированной агрессии и панического страха, фиксировали их отказ от коммуникации с чужими людьми. Термин «травма» отсутствовал в лексиконе врачей и психологов, и большинство родителей, говоря о своих детях, предпочитали использовать слова «нервный» и «нервозность» 127 .

Однако говорить о причинах этой «нервозности» публично и, тем более, давать методические рекомендации по работе с такими детьми было невозможно. В отсутствие сколько-нибудь достоверных источников о том, что реально происходило в этой «зоне умолчания», и о том, на каких эмоциональных и рациональных основаниях она конструировалась, мы можем только выдвигать предположения. Одно из них состоит в том, что темы психологических травм и материальных лишений были табуированы не только из-за запрета говорить о реальных последствиях войны, но и потому, что такого рода разговор создавал бы детям некоторое «алиби», непосредственную причину снизить к ним и учебные, и бытовые, и моральные требования, – а на такой шаг ни недовольные положением школы учителя, ни замученные работой и повседневными неурядицами родители были не готовы. По словам Ю. Фюрст, «как власти, так и большинство граждан страны отрицали само существование обусловленной войной травмы и особый статус послевоенного общества, – этот странный механизм самосохранения отграничивает случай СССР от опыта его европейских соседей и тем более от западной послевоенной социальной политики». Замалчивание травмы компенсировалось «чрезмерным акцентированием быстрой социальной и физической реабилитации», а это, в свою очередь, «препятствовало успешной интеграции многих травмированных детей…» 128 .

Растиражированные прессой министерские требования «знать», «изучать» и «наблюдать» ребенка, осуществляя тем самым «индивидуальный подход», вероятно, звучали в новинку для начинавших учителей. Но их более опытным коллегам, работавшим в школе в 1930-е, а тем более в 1920-е годы, эти слова и стоявшие за ними идеи были, конечно, хорошо известны. Здесь приходится вспомнить о запрещенной в СССР с 1936 года педологии, под влиянием которой эти требования уже однажды вводились в поле зрения учительского сообщества.

Педологию в первой трети ХХ века определяли как науку о детском возрасте и развитии ребенка на разных возрастных этапах; сегодня ее точнее было бы определить как междисциплинарное научное движение. Оно зародилось в США в 1890-е годы и стало одним из обоснований описанного в предыдущих разделах прогрессивистского пересмотра целей и задач средней школы. В нашей стране педологию чаще всего вспоминают в связи с тестовой методикой, широко применявшейся в СССР со второй половины 1920-х до 1936 года. Однако мало кто знает, что российская/советская педология начиналась задолго до повсеместного введения тестов и основывалась совершенно на других идеях и практиках 129 . Более того, система массового тестирования с самого начала подвергалась жесткой критике прежде всего изнутри педологического сообщества.

Основываясь на работах историков педологии и детской психологии в СССР, можно условно разделить историю российской/советской педологии на три этапа: дореволюционный (1900-е – 1917), экспериментаторский (1917 – 1927) и унификационный (1927 – 1936). Первый этап характеризовался попытками определить предмет педологии, использованием рефлексологических, по сути – медико-биологизаторских концепций (деятельность школы В.М. Бехтерева) и созданием первых педологических институций. Второй – период «бури и натиска» и одновременно расцвета педологии в СССР, по меткой характеристике позднейших историков, был отмечен максимально широким, «всепринимающим» пониманием педологии: «…единого мнения о педологии не существовало; содержание науки понималось различно, соответственно границы педологических исследований варьировались широко…» 130 Наконец, третий период, открывшийся I педологическим съездом (декабрь 1927), – это время авторитарного выдавливания из науки всех тех, чья работа так или иначе выходила за рамки ее нового, узкосоциологизаторского понимания.

Если обратиться к самому продуктивному и влиятельному периоду существования педологии в СССР (1917 – 1927), можно увидеть, что идея изучения конкретного ребенка была едва ли не центральной для самых разных направлений внутри этой науки. Популярная книга одного из лидеров педологии, П.П. Блонского, «Как изучать школьника», выдержавшая в 1926 – 1929 годах четыре издания, открывалась редакторской декларацией о прямой связи изучения ребенка с индивидуализацией обучения и воспитания 131 . Изучение, по Блонскому, должно было предваряться наблюдением: под ним он понимал объективную «фотографическую регистрацию» особенностей поведения – в общем духе позитивистской психологии начала ХХ века 132 .

В продолжение 1920-х годов Блонский широко пропагандировал свою методику «изучения и наблюдения»: он читал лекции учителям, лично реализовывал свои теоретические положения на базе экспериментальных московских школ. Можно предположить, что одной из его площадок стала московская опытная школа № 10 (впоследствии № 110), директором которой с 1925 года был Иван Кузьмич Новиков. Вероятно, именно влиянием Блонского был обусловлен выбор ключевой метафоры в речи Новикова на коллегии Министерства просвещения октября 1947 года. Сравним:

* Блонский П.П. Как изучать школьника. С. 8 – 9.

** Материалы к протоколу заседания коллегии Министерства просвещения РСФСР от 16 октября 1947 г. № 40 о второгодничестве учащихся в школах РСФСР // ГАРФ. Ф. 2306. Оп. 71. Д. 59. Л. 10.

Методика Блонского, изложенная в его книге, была достаточно сильно формализована и слишком тесно увязана с системой тестов и анкетирования 133 , запрещенной и дискредитированной в СССР Постановлением 1936 года «О педологических извращениях в системе Наркомпросов». Однако в СССР существовала и другая психологическая школа, много внимания уделявшая «качественному», не связанному с тестированием изучению ребенка и наблюдению над его поведением. Возвращение идеи «индивидуального подхода» во второй половине 1940-х, как кажется, гораздо теснее связано именно с ее наследием. Эта школа называла себя «школой объективного наблюдения».

Еще в дореволюционные годы некоторые направления физиологии, психологии и педагогики, ассоциировавшие себя с новой наукой – педологией, прошли через этап внутренней дифференциации. Представители одной группы акцентировали необходимость психологических экспериментов над детьми, другие говорили, что истинным экспериментом можно считать только естественное поведение ребенка в его обыкновенной среде, – и именно такое поведение должно стать объектом внимания психолога. Были и те, кто считал возможным сочетать обе методики.

Понятие «естественных условий», противопоставленных произвольным условиям эксперимента, одним из первых обосновал врач и психолог Александр Федорович Лазурский (1874 – 1917), автор книги «Естественный эксперимент». Полномасштабное развитие эта теория получила в трудах ученика Лазурского, другого видного педолога 1920-х, Михаила Яковлевича Басова (1891 – 1931). Басов и его ученики работали при Ленинградском педагогическом институте имени А.И. Герцена и в течение очень короткого периода (1924 – 1928) издали несколько сборников статей и коллективных монографий, посвященных разрабатывавшейся ими методике объективного наблюдения 134 .

Согласно Басову, новый, сформированный революционной эпохой педагог – это педагог-исследователь 135 . Следовательно, первостепенной задачей психологической науки становится научить педагога наблюдать вверенных его попечению детей. Эпиграфом к одной из своих работ Басов выбирает строки из «Эмиля» Руссо: «Итак, прежде всего хорошо изучите ваших воспитанников, ибо вы, несомненно, вовсе не знаете их…» – он твердо отстаивает принцип первостепенного значения навыков наблюдения для педагога и полагает, что формирование этих навыков должно стать основой педагогического образования.

Система Басова – ярко индивидуализированная. Наблюдение за ребенком нужно, на его взгляд, для того, чтобы, выявив и проанализировав особенности конкретного обучаемого/воспитуемого, трансформировать под эти особенности применяемые педагогические инструменты: «Не уметь применять метод – это не значит не знать его техники – это дело совсем пустяковое, каков бы метод ни был, – а это значит не уметь его индивидуализировать в каждом частном случае. Последнее неуменье тоже меньше всего есть какое-нибудь техническое неуменье: это есть неуменье пропускать метод в каждом частном случае чрез призму педологического исследования объекта, к которому метод применяется» 136 (курсив оригинала. – М.М.).