Чтение онлайн

Письмо Колмогорова заслуживает намного более подробного обсуждения. Здесь же нужно отметить только, что подход ученого предполагает возможность изменения любого мышления.

«Для занятий математикой на не слишком высоком уровне (во всяком случае, для обучения на мехмате) не нужно никакой специальной одаренности… это доступно всякому нормальному человеку, но… конечно, некоторые элементарные способности нужно иметь, в частности… то, что называется пространственным воображением» 645 , – доказывал академик.

С «оккультным демократизмом» согласуется одна черта характера Колмогорова, отмеченная Успенским. Настаивая в теории на необходимости работы преподавателя с небольшими группами школьников или студентов 646 , на практике знаменитый математик с энтузиазмом читал лекции для огромных аудиторий – и, кажется, именно в этом чувствовал свое призвание, хотя слушатели лекций Колмогорова на профессиональные темы десятилетиями удивлялись их сложности. О ней говорил и Акива Яглом, слушавший ученого в конце 1930-х, и Успенский, посещавший выступления академика в 1960 – 1970-е годы.

В 1966 году «хрущевская» образовательная реформа была отменена, и в развитии математических школ наступил новый этап. Именно тогда были созданы знаменитые школы, ставшие, после московской школы № 2, важнейшими свидетельствами успешности матшкольного движения: № 57, 91 в Москве, № 30 в Ленинграде и, чуть позже, 179-я в Москве. Утопия «менеджерского» типа стала к этим школам совершенно неприменима, а демократические утопии в духе Колмогорова или Ляпунова в условиях социального «торможения» и скрытой фрагментации общества, по-видимому, воспринимались в среде математиков и педагогов как неактуальные и нереализуемые.

Дальнейшее развитие математических школ определялось педагогической утопией, по сути восходящей к математическим кружкам 1930 – 1950-х годов. Однако эта концепция в 1970-е годы в антропологическом смысле стала намного более амбициозной: в школах второго поколения стремились преподавать по-новому, иначе, нежели в «обычных» советских школах, – не только математику и физику, но и ключевые гуманитарные предметы и формировать не только нестандартно мыслящих, но и внутренне независимых людей – в 1970-е годы связь между этими качествами стала заметнее. Вот как описывает атмосферу 57-й школы в конце 1970-х годов ее выпускник:

Эта задача воспитания независимости мышления в духе кантовского «Sapere aude!» 649 уже совсем не совпадала с первоначальной, поставленной перед матшколами – способствовать успехам СССР в военно-техническом соревновании со странами первого мира. Иначе говоря, социально-педагогическая концепция математических школ «второго поколения», насколько можно говорить о ней как о некотором единстве, в советском контексте приобретала вполне оппозиционный смысл.

Произошедшие изменения не были следствиями реализации какой бы то ни было программы. Скорее, в эту сторону сотрудников матшкол вытолкнула общая логика социального и институционального развития и этос личной свободы, в целом немного более распространенный в математических школах, чем в советской системе образования в целом и обусловленный, в частности, влиянием академической среды. Но это уже сюжет другого исследования.

Василий Сухомлинский (1918 – 1970) в педагогическом пантеоне последнего советского десятилетия занимал совершенно особое место и был посмертно причислен к лику «классиков», сопоставимых по значимости, пожалуй, только с Макаренко и Крупской. Поэтому его разноплановое творчество (первые публикации датированы концом 1940-х годов) представляет несомненный интерес не только с точки зрения развития дидактики, образовательных технологий и актуальности/устарелости тех или иных положений 650 : сама эволюция его идей очень показательна для становления тех новых течений в воспитательной сфере, которые связываются уже с перестройкой («педагогика сотрудничества») и постсоветскими реалиями.

Известный исследователь творчества Сухомлинского Михаил Богуславский выделяет в его теоретической работе три этапа: первый, начала 1950-х годов, связанный с «школой учебы» в сталинском ее изводе; второй, ориентированный на советское наследие «трудовой школы» и идеи 1920-х годов; и наконец последний, наиболее интересный и перспективный – указывающий путь к гуманистической педагогике («Сердце отдаю детям» и примыкающие к этой книге сочинения) 651 .

Официальная репутация Сухомлинского в 1960-е годы и в начале 1970-х годов отнюдь не была однозначной и безоговорочно одобрительной. Достаточно упомянуть, что на его похороны в сентябре 1970 года от союзной Академии педагогических наук был командирован психолог Артур Петровский – с инструкцией, сводившейся к тому, чтобы в любом случае не преувеличивать теоретических заслуг покойного 652 . Полемика о Сухомлинском велась отнюдь не только в цеховой педагогической прессе: переоценка его наследия была весьма резонансной и разворачивалась и на страницах широко читаемых в 1970-е годы газет и журналов, вроде «Литературной газеты», «Нового мира» или «Юности», а также перестроечной «Комсомольской правды». К его работам несколько раз детально и в основном в положительном контексте возвращались в середине 1970-х годов авторы «Коммуниста» – главного теоретического органа ЦК КПСС. Таким образом, наследие Сухомлинского продолжало весьма долго оставаться предметом важных идеологических дискуссий, а не только безоговорочного приятия.

Сухомлинский и Макаренко часто воспринимаются в ретроспективе как две почти идентичные фигуры позднесоветского педагогического пантеона; однако в конце жизни украинский учитель все более резко (и прямо) спорил с Макаренко. Более подробный историко-идейный анализ показывает, что они представляют два разных направления в педагогике. Прежде всего, их отличает акцент на личностном или коллективном понимании воспитания, а также установки соответственно на технически-универсалистский и органицистски-локальный подходы. Если для произведений Макаренко ключевыми образами являются заводской цех и собрание воспитанников, то в сочинениях позднего Сухомлинского – беседа ученика и учителя в ухоженном школьном саду.

В этой работе я хотел бы остановиться подробнее именно на этих двух аспектах деятельности педагога, как правило не находящихся в фокусе современных исследователей: во-первых, на полемике Сухомлинского с Макаренко и его пониманием коллектива, во-вторых, на региональном/национальном содержании и фоне его творчества второй половины 1960-х годов. Анализ различий между концепциями Макаренко и Сухомлинского начался в время перестройки, но по многим причинам был и эскизным, и методологически очень ограниченным 653 . В этом исследовании я стремился указать на те скрытые напряжения и умолчания в позднесоветской педагогической мысли, которые и доныне опосредованно влияют на формирование идейного микроклимата в российском и украинском обществах.

Творчество Сухомлинского, на нынешний взгляд, кажется амальгамой самых разных оттепельных дискурсов – рассуждений о «становлении личности», о «гражданском долге» и о воспитании семейных чувств, антиимпериалистических тирад (главным нервом которых была ненависть к фашизму), штампов атеистической пропаганды и скрытой христианской риторики. Сегодня в нем важно понять не только наиболее интересную «гуманистическую» часть и важную культур-национальную составляющую, но и советско-ортодоксальную компоненту, которая не всегда была только данью времени и тоже эволюционировала с десятилетиями.