Острова утопии. Педагогическое и социальное проектирование послевоенной школы (1940—1980-е)
Шрифт:
Илл. 9. «Образ пионерской организации… которая была в двадцатые годы…»
Такое восприятие как прошлого (1920-х годов), так и будущего (коммунизма) в качестве сакрального времени – одна из констант культуры 1960-х 798 . Подобное деление времени на сакральное и профанное, по замечанию М. Элиаде, характерно для традиционных обществ. Однако оно существует и в некоторых современных сообществах 799 . Настоящее (профанное) обретает смысл только в соотношении с прошлым (или с будущим) 800 . Для коммунаров Коммуна как сообщество, воплотившее определенный образ жизни, одновременно является и возрожденным прошлым, и осуществившимся будущим.
798
О значении прошлого и будущего как идеалов для молодежи в период «оттепели» см.: Уль К. Поколение между «героическим прошлым» и «светлым будущим»: роль молодежи во время «оттепели» // Антропологический форум. 2011. № 15. С. 279 – 326.
799
Элиаде М. Миф о вечном возвращении (архетипы и повторение) // Элиаде М. Космос и история / Пер. с фр. М.: Прогресс, 1987. С. 43 – 92.
800
По мнению К. Кларк, именно такое разделение времени на сакральное и профанное было характерно и для структуры советского романа: Кларк К. Советский роман: история как ритуал / Пер. с англ. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2002. С. 42 – 43.
Эта «двойная сакрализация» очень характерна именно для «оттепельной» культуры: 1920-е годы выступают для культуры 1960-х своего рода «незабываемым будущим». Другими словами, Коммуна как коллектив живет в сакральном времени. Когда коммунары находятся вне Коммуны, они снова попадают в профанное время, их цель – как можно скорее это время преодолеть, улучшить окружающий мир и по мере возможности приблизить его к коммунизму. Это сделать нетрудно, поскольку сам мир стремится к этому: «Это было ощущение какой-то причастности к общему делу. И – так как мы вместе работали, никто же не отлынивал – в этом действительно какая-то радость была» 801 .
801
Интервью № 7 (ж., прим. 1948 г.р.).
Коммуна, как и порожденное ею коммунарское движение, в своей идеологической составляющей выглядели как ультрасоветские явления. Однако, как уже показано, при практически полном совпадении идеологии и риторики практики коммунаров значительно отличались от социальных ритуалов советской школы и пионерской организации. Именно это совпадение внешних форм практик и целей коммунаров с официально декларируемыми целями советского общества и советской школы делало конфликт между ними не просто неизбежным, но еще и, с учетом «диглоссии», свойственной советскому обществу, крайне трудновербализуемым.
Руководители Коммуны стремились исправить «ошибки периода культа личности», вернуться к раннесоветским идеалам. В 1960-е годы диглоссия советского общества воспринималась некоторыми его гражданами как временный сбой – следствие «культа личности». Проблемы, связанные со спецификой функционирования публичного языка, были тогда озвучены в публичном пространстве – помимо уже названного рассказа А. Яшина «Рычаги», в СССР было издано еще несколько литературных, критических и публицистических текстов аналогичного содержания, хотя и не столь радикальных и жестких по формулировкам.
«Шестидесятники» рассматривали советскую диглоссию не как нормальное условие функционирования государственной системы, а как его нарушение, с которым нужно бороться и которое должно быть побеждено:
Ведь читали же Ленина, Карла Маркса <…>. Пытались нащупать что-то главное и важное. Нужно было просто очистить вот эту настоящую идею от шелухи, от этой всей гнусности. И поэтому огромное количество поэзии, огромное количество литературы, вот эта и была идеологическая составляющая. То был такой хороший социализм. <…> Тут не было никакого двойного стандарта. Абсолютно! Совершенно были подлинные идеи, ради которых стоило! Павка Корчагин, хорошие, добрые комиссары 802 .
802
Интервью № 10 (м., прим. 1949 г.р.).
Сказать, что «шестидесятничество» охватило все население Советского Союза, было бы явным преувеличением. Однако на какое-то время общественный климат действительно изменился. К середине 1970-х системная диглоссия снова (и уже до конца советской эпохи) утвердилась в качестве одного из принципов функционирования советского общества.
Сравнивая процессы взросления в культуре Самоа (то есть в традиционном обществе) и в американском обществе середины XX века, Маргарет Мид пишет о том, что трудности «переходного возраста» в современном ей американском обществе были связаны, в том числе, и с тем, что в нем слишком много разных и зачастую противоречащих друг другу ценностных систем. Американский подросток, в отличие от его сверстника в Самоа, вынужден выбирать между ними 803 . Перед советским подростком такая проблема, казалось бы, не стояла: советское общество не предполагало свободы выбора образа жизни, политических и религиозных убеждений. Ниша для выбора существовала только вне рамок сферы предписанного. Такой выбор порицался и рассматривался, в рамках провозглашаемой системы ценностей, либо как асоциальный, либо как антисоциальный.
803
Mead М. Coming of age in Samoa. A Mentor Book. N.Y., 1952. Р. 136.
Следуя логике М. Мид, процесс взросления должен был быть для обычного советского подростка менее травматичен, чем для его американского сверстника. Однако ситуация оказывается сложнее.
Роже Кайуа, размышляя о проблемах взросления европейских подростков, писал о том, что эти проблемы часто связаны со своего рода «зазором». «Зазор» возникает между теми правилами и нормами, которые ребенка учили соблюдать в детстве, и дальнейшей их корректировкой, когда подросток сталкивается с «большим миром»:
…как только ребенок выходит из семейной среды, <…> ему начинают давать <…> куда более гибкие [чем раньше] рекомендации. <…> «Не лги», – говорят ребенку, а затем начинают учить замалчивать истину, сперва ради приличия, затем ради корысти. <…> Существует сплошной и очевидный разрыв между первым воспитанием и дальнейшими поправками к нему. <…> Но все-таки при первом же столкновении с обществом подростку приходится пережить разочарование. Он знал, что ему предстоит бороться и что независимость влечет за собой трудности. Но он ожидал суровой точности честного боя. <…> А попадает он в гущу скрытых интриг, где торжествуют такие приемы, которые его учили ненавидеть 804 .
804
Кайуа Р. Дух сект // Кайуа Р. Игры и люди; Статьи и эссе по социологии культуры / Сост., пер. с фр. и вступ. ст. С.Н. Зенкина. М.: ОГИ, 2007 (Нация и культура / Научное наследие: Антропология). С. 252 – 290, особ. с. 274 – 275.
О травматичности такого «зазора» многие бывшие коммунары рассказывают в интервью:
…Совершенно не уверен, что вы поймете мои переживания. Четырех-, нет, третьеклассника. Меня, как мальчика, который хорошо учился, принимали в пионеры в третьем, а не в четвертом. Так вот, когда надо было вступать в пионеры, каждый ребенок <…> должен был приготовить торжественную клятву. Я не только должен был выучить ее. Я должен был изготовить некий документ – бумагу, раскрашенную знаменами, где надо было красивым почерком написать торжественное обещание и символику нарисовать. Я, к сожалению, всегда очень плохо писал. В смысле грамотно, но очень некрасиво. Не то что некрасиво! Я не мог написать ровно в строчку! И совершенно не умел рисовать. Короче, я старался, рисовал – бог знает, сколько времени! – и нарисовал ужасную, конечно, картинку. Но я сделал все, что мог! А принимали нас не просто в школе, а в Музее Ленина. <…> Я помню, что я пришел с этим торжественным обещанием, я отдал это свое торжественное обещание. И пионервожатая посмотрела в ужасе на это, куда-то бросила и дала мне очень красиво нарисованное, неизвестно кем, и очень красиво написанное торжественное обещание. Вот, значит, с этим ты будешь. Я помню, вот ощущение третьеклассника… Я был в ужасе. Ну, плохо нарисовал!.. Я и сейчас уверен в этом, я должен был со своим обещанием вступать. Иначе – это черт знает что. Это все равно, что верующему человеку перекреститься предложить не на икону, а на… я не знаю. Так вот, я бы сказал, что какие-то вещи, по крайней мере, в нашей Коммуне сильно отличались от того, что мы видели в школе. И это было очень здорово 805 .
805
Интервью № 23 (м., 1955 г.р.). Конфликту аналогичного типа посвящен фильм Ю. Егорова 1963 года «Если ты прав». Героя фильма – электрика по специальности – оскорбляют клиенты, которые прозрачно намекают, что не оставят его в комнате одного, потому что он может что-нибудь украсть, а потом предлагают ему за отдельную плату установить дополнительный телефон, не фиксируя это в документах. После того как он отказывается, они пишут на него жалобу. Начальство относится к этой жалобе формально, то есть не желает разбираться, в чем было дело. Герою приходится менять место работы. Никто – включая любимую девушку – не понимает принципиальности героя. И дело не в том, что все вокруг формалисты и хамы, – просто такое функционирование общества кажется большинству его членов абсолютно нормальным.
Зазор между системами ценностей, с которым сталкивается ребенок или подросток в любом современном обществе, в советском социуме был выражен намного резче, поскольку восприятие «диглоссии» как должного было необходимой частью социализации. Объединения и отряды, подобные Коммуне, подрывали этот порядок – как ни парадоксально, потому, что воспринимали официальные лозунги всерьез.
Коммунары (как и некоторые другие советские школьники, даже не состоявшие в объединениях, подобных Коммуне) считали себя идеологически адекватными. В то же время они не понимали или отвергали те принципы, по которым идеология соотносилась с повседневностью.
Отсюда – один из частых мотивов постсоветской мемуарной прозы: ощущение лживости и фальши взрослого мира, подростковое разочарование в коммунизме и, соответственно, обвинение родителей во лжи. Это ощущение характерно не только для воспоминаний людей, которые, как наши информанты, выросли в 1960-е, но и для воспоминаний тех, кто вырос в 1970 – 1980-е. Так, Михаил Шишкин (р. 1961) пишет о той особой ситуации, в которой находились советские учителя: «Тогда, в школе, я, конечно, не осознавал, как тяжело было маме и всем нашим учителям: перед ними стояла задача без разрешения – учить говорить детей правду, вводя их в мир лжи. <…> Они нас учили лжи, в которую сами не верили, потому что любили и хотели спасти» 806 . Ирина Лукьянова (р. 1969): «С родителями давно уже все расстроилось: я не пускала их в свою жизнь точно так же, как они не пускали меня в свою. <…> Я не могла простить им своего разочарования в коммунизме – почему они мне ничего не сказали, они ведь все понимали? Нет, тогда формулировалось так: почему взрослые врут? Зачем в моем детстве не отбирали у меня Зою Воскресенскую, которой я безо всякого принуждения зачитывалась? Почему сами держали под подушкой Аллилуеву, а мне не дали?» 807
806
Шишкин М. Пальто с хлястиком // Сноб. 2010. № 7/8. С. 149 – 154. Здесь цит. с. 150.
807
Лукьянова И. Давно и неправда // Лукьянова И. Документ.dok: Романы. СПб.: Геликон плюс, 2004. С. 77 – 461. С. 191.