Острова утопии. Педагогическое и социальное проектирование послевоенной школы (1940—1980-е)
Шрифт:
Две интервьюируемые, родившиеся в начале 1940-х, появились в Банке в 1956 году в качестве уже относительно взрослых помощниц Эстер. Они принадлежат к особой когорте – к тем, кто пришел в Банк не ребенком, а подростком или молодым человеком. Они составляли сплоченную группу, сформировавшуюся на основе осознания общего жизненного опыта. Никто из них не происходил из рабочих или крестьянских семей, все они – выходцы из различных социальных групп – от мелкой буржуазии до владельцев фабрик; столь разнообразное социальное происхождение могло восприниматься как однородное только с точки зрения коммунистического государства. Информанты вспоминают о торжественном праздновании, когда – несмотря на все препятствия – все они в 1960 году были зачислены в университет, и считают это событие важнейшим определяющим событием своей жизни. Они были самыми младшими представителями поколения переживших Холокост – поколения, которое можно назвать покалеченным, раненым. Они были травмированы не только воспоминаниями своих родителей, но и отъездом многих друзей и членов семьи в Израиль во второй половине 1940-х годов и/или эмиграцией других друзей и родственников в 1956-м. Для них Банк был местом, где они узнавали друг друга и воссоздавали ту среду, которая во всех остальных случаях была доступна для них только в частной жизни.
Информант В22 родилась в еврейской мелкобуржуазной семье «без каких-либо религиозных убеждений», в маленьком, этнически разнообразном провинциальном городе. Для ее отца важнейшими аспектами национальной идентичности были вертикальная мобильность и культурная ассимиляция, а также возможность быстро приобрести буржуазное образование и получить доступ к высоким культурным достижениям. В 1944 году семья бежала в столицу от погромов. В22 рассказывает, что эти переживания внушили ее родителям глубокое и прочное недоверие к неевреям. Семья всегда критично и с ненавистью относилась к коммунистической идеологии и воспринимала социалистическое государство как силу, помешавшую их социальному восхождению и заставившую их вести постоянную борьбу за экономическое благополучие. Когда отец больше не смог заниматься тем, чем он занимался раньше, семью стали кормить женщины, открывшие маленькую обувную лавку. Рассказывая о своем первом лете в Банке, B22 говорит:
Дело происходило в 1957 году, это пятидесятые, и среда тех взрослых, которые были ущемлены в правах после Второй мировой войны. Мои родители должны были вести ежедневную борьбу за существование – нужно было прокормить семью. Все их усилия уходили на то, чтобы поддерживать повседневную жизнь.
B22 сообщает о том, что в Банк приезжали «совершенно обычные дети», в то время как дети тех, кто занимал высокие посты, оказывались там «в одном или двух исключительных случаях». В ее рассказе и в решениях, которые ей приходилось принимать (работа для английской радиостанции, отправка детей на учебу в западные университеты, дружба с представителями демократической оппозиции и т.д.), удивительно мало деталей, свидетельствующих о ее личной жизни, но сообразно прозападной и антикоммунистической установке жизнь венгерского общества снова и снова воспроизводится сообразно представлению о дихотомии городского и «почвеннического» начал. Информантка вышла замуж за христианина, происходившего из сельской местности, и говорит, что была удивлена, когда ее семья приняла его.
Информантка В18, дружившая всю жизнь с В22, родилась в семье интеллектуалов, принадлежавших к высшему слою среднего класса, чей статус также значительно понизился после коммунистического переворота. В18 описывает Банк как место, где после революции 1956 года она могла свободно переживать целостность мира, – и это переживание отчетливо контрастировало с ощущением распада, дискредитированности официального политического дискурса и нелепости претензий правящих кругов на обладание истиной:
Я глубоко переживала то, что произошло в 1956-м, как переписывали историю, превращая ее из месяца в месяц во что-то совершенно другое, – думаю, что это повлияло на всю мою жизнь. И после этого я попала в Банк, где вещи были самотождественны и означали то, чем они были. Вот что это было. В то же время в 57-м году проведение Банка было настоящим переживанием потери, так как б'oльшая часть прежних здесь отдыхавших эмигрировала, и Эстер должна была реорганизовать его и пересоздать ценой кропотливого труда. Я никогда не была предана этой системе, хоть и знала с детства, что, если бы не Красная армия, мы бы не выжили.
В18 описывает Банк как место «возрождения или обретения себя», где она ощутила «свою принадлежность к чему-то». Но она рассказывает и о собственных противоречивых чувствах:
…Многим там было противно, и они убегали [из Банка] <…>, и это отвращение говорит о важных вещах. <…> Наступал момент, когда вам надо было оторваться от Банка. Не то чтобы навсегда <…>, но вам надо было расти и уходить в мир, потому что в те времена – мы ведь говорим о периоде между 1957-м и, скажем, 1961 – 1962 годами, когда я была теснее связана [с Банком], чем с внешним миром, – это был остров, своеобразный аквариум, где мы были со всех сторон защищены. Там действовали другие принципы и правила, а [все же] надо было выходить оттуда. Те, кто не могли уйти, плакали. Некоторые не могли уйти.
Несмотря на то что Банк предоставил нашей информантке убежище в тот момент, когда она осознала всю лживость коммунистического режима, по ее мнению, сообщество Банка было настолько оторвано от «настоящей жизни», что ей было необходимо сделать осознанный выбор – уйти и «научиться действовать в других обстоятельствах, внешних обстоятельствах, устанавливать отношения и узнавать мир, и открываться, открываться». В18 проводит имплицитное различие среди тех, кто принадлежал к сообществу Банка: одни могли от него оторваться, а другие – нет. Воспроизводя до некоторой степени ассимиляционную стратегию своих родителей, она заявляет, что подобные связи внушают людям чувство «ограниченности», которое не позволяет «стремиться к всеобщности». Она настаивает, что не хочет «жить в каком бы то ни было гетто», но стремится «воплотить великие ценности [Банка] в своей жизни, развитии, в собственной системе ценностей и в окружающем мире».
По мнению В18, многим детям, росшим в разрушенных семьях, Банк стал своеобразной заменой семейных утрат. Кажется, так произошло и с информантом В15, потерявшей мать, когда ей было два года, и сестру, которая с другими родственниками эмигрировала в 1956 году. До 19 лет она жила на попечении родных. В15 не ощущает никаких противоречий и ясно идентифицирует себя с ценностями Банка, для нее Банк – это остров нераздельно связанных между собой интеллектуальной и культурной исключительности и еврейства:
В школе все было по-другому, я училась в школе в Буде и уже тогда все осознавала, но ничего не выбирала, я просто была частью среды. <…> 90 % детей в Банке были евреями, я не хочу быть антирасисткой или расисткой, и я не хочу проявлять расизм по отношению к кому-то, но это были почти все дети из интеллектуальных семей, и поэтому у их детей были такие же ценности, похожие <…>, и поэтому мне там было так хорошо, я жила уже в такой взрослой среде, с книгами, музыкой, с такими ценностями, с таким чувством: [это] – семья (ср. илл. 4. – М.К., Э.Н.).
Первичные социальные связи B15 всегда были связаны с социальной сетью Банка, а в более широком смысле – с неформальной еврейской либеральной средой Будапешта, – и, как показывает этот отрывок из ее рассказа, ценностные и вкусовые совпадения поддерживают ощущения безопасности и доброжелательности, которые делают моменты жизненного выбора «само собой разумеющимися», «естественными».
По сравнению с 1940-ми и 1950-ми годами пространство, созданное Эстер Левелеки, с социальной точки зрения стало в 1960-е более эксклюзивным. В Банке отдыхали многие дети, происходившие из известных семей представителей культурной и политической элиты: успешных творческих работников – писателей, художников, актеров, режиссеров театра и кино, – крупных ученых, а в то же время и высокопоставленных государственных чиновников. В 1960-е и 1970-е годы летний отдых в Банке становился все более и более популярным. Детей принимали на две следовавшие одна за другой смены по три недели каждая.
Илл. 4. Дети поколения «после 1956 г.»
Те, кто приезжали туда в 1960-е годы, вспоминают о времени между 1945 и 1956 годами как о героической эпохе, когда древние герои установили мифологию Банка. Наверное, самым главным героем был любимый племянник Эстер – или, как его называли в Банке, Medve (Медведь), – эмигрировавший в 1956 году. Быть может, как раз отсутствие и превратило его в одного из центральных персонажей всей «банковской» мифологии.
К этому времени каждый ребенок, приезжавший в Пипекландию, получал новое, «банковское» имя, основанное на какой-нибудь ассоциации, а «гражданские имена» не использовались. С каждым из «банковских» имен связана своя история.
«Оппозиционный статус» Банка был важнейшей составляющей самосознания сообщества и одновременно тем мотором, который постоянно работал на обеспечение его связности. Жизнь в Пипекландии была побегом из мира социализма с его системой правил, повторяющихся ритуалов, жанров, традиций и моральных требований. Ключевой поэтической чертой, пронизывавшей всю закрытую систему значений в этом сообществе, была ирония. Одним из важнейших качеств, позволявших погрузиться в жизнь Банка, стало умение участвовать в его игровой культуре, поддерживать ее и наслаждаться ею, а также усваивать проявлявшуюся во всех этих играх иронию. Ирония включала в себя критическое отношение к социалистическим ритуалам, возможность пародировать официальные действа и реинтерпретировать их в играх.